Чужая кровь: брешь в барьере

Глава 1. Город, который не ждал.

Проводник замер внезапно, словно наткнулся на невидимую стену. Здесь, на незримой границе, лес переставал быть просто лесом и становился чем-то иным.

Рен заметила это не сразу. Она привычно шла след в след, глядя под ноги и мерно отсчитывая ритм пути: «Восемьсот сорок три, восемьсот сорок четыре...» На восемьсот сорок пятом счете тишина впереди стала слишком плотной.

Она подняла взгляд. Мужчина застыл посреди тропы, вцепившись в узду лошади побелевшими пальцами. Животное прижало уши и мелко дрожало всем телом, отказываясь сделать даже шаг. В их позах читалось одно и то же: первобытный, инстинктивный ужас, будто тропа перед ними обрывалась в бездну.

Но впереди была всё та же дорога. Те же деревья. Почти.

— Дальше не пойду, — выдавил проводник, не оборачиваясь.

Его взгляд был прикован к зарослям, где стволы росли слишком прямо и слишком тесно, словно вышколенные солдаты в карауле. В этом порядке не было ничего от природного хаоса.

Рен поправила лямку сумки. Та была тяжелой — набитой картами, инструментами и тремя сменами одежды. Две из них уже превратились в пыльное тряпье, а третью, самую чистую, она берегла для въезда в город. Теперь, глядя на это пугающее величие, Рен сомневалась, что эльфов впечатлит свежесть её рубахи.

— Но деньги я всё равно возьму, — добавил он, и в голосе прорезалась судорожная жадность — единственный противовес страху.

— Разумеется. Трусость всегда имеет свою цену.

Слова хлестнули его. Он наконец обернулся, и Рен увидела его глаза — в них плескался чистый, неразбавленный ужас. Такой не лечится ни спорами, ни золотом.

— Это Элвария, — прошептал он, будто само название было заклинанием.

— Я в курсе, — сухо отозвалась Рен. — Именно туда вы и обязались меня доставить.

— Значит, ты должна знать: дальше дорога открыта только для эльфов. И для тех, кого они сами позвали. Меня в списке гостей нет.

Рен достала заранее отсчитанные монеты. Он схватил их так резко, будто боялся, что она передумает, и мгновенно спрятал в глубокий карман куртки.

— Ты полукровка, — сказал он уже без злобы, скорее с какой-то поминальной жалостью. — Может, и пропустят.

— Может.

Рен смотрела, как он уходит — торопливо, почти срываясь на бег, — и думала о том, что «может» — это паршивый фундамент для путешествия. Элвария три века отторгала чужаков, и её стены были сложены не из камня, а из высокомерия и древней магии.

Она вновь поправила сумку — лямка упорно сползала с плеча, словно пыталась удержать её на месте, — и решительно шагнула за черту.

* * *

Лес менялся исподволь — так густеют сумерки, когда солнце скрывается за тяжелой тучей.

Сначала исчезли звуки. Обычный лесной шум — стрекотание насекомых, шорох листвы, возня мелких зверьков — просто выключили. Остались только ритмичный скрип ремня сумки и её собственное дыхание, которое в этой пустоте казалось неуместно громким.

Затем потянулись исполины. Деревья вымахали до небес, их корни уходили в землю, как фундаменты великих соборов. Между ними расстилался ковер из мха — такого ядовито-яркого, что он казался нарисованным. Рен присела и коснулась его кончиками пальцев. Бархатистый. Настоящий. Живой.

Она шла уже минут двадцать и только сейчас осознала: здесь нет ветра. Совсем. Воздух стоял неподвижно, застывший в вечном ожидании.

Рен всегда замечала такие детали. Профессиональная деформация, как говорила мать. В детстве она не могла уснуть в новой гостинице, пока не зарисует план комнат и не отметит все выходы.

«Ты даже во сне ищешь пути отступления, да?» — горько шутила мама.

Да. Именно так. Но сейчас она видела отчетливо: пути отступления закончились там, где сбежал проводник. Тропа была одна.

И еще — её заметили.

Никаких доказательств. Никакого движения в тенях. Просто то самое чувство, которое старые картографы называли «взглядом леса». Это состояние, когда ты понимаешь: о твоем присутствии уже доложили, тебя измерили и вынесли предварительный приговор.

Рен не ускорила шаг. Пусть смотрят. Она пришла сюда не воровать.

Во внутреннем кармане куртки, прямо у сердца, лежало официальное разрешение Совета Элварии. Бумага давала право на доступ к личным архивам умершего гражданина города.

Лириэна Эшвери.

Её отца. Человека, которого она не видела восемнадцать лет. Который бросил их с матерью ради этого живого изумрудного склепа. И который умер три месяца назад, оставив после себя лишь пачку рабочих документов и это холодное приглашение.

Рен шагала вперед, возобновив прерванный счет: