«чужая месть»

ГЛАВА 1. «Утро, которого не будет»

Анна проснулась от звука — глухого, металлического щелчка входной двери. В полудреме она машинально потянула руку на соседнюю половину кровати, туда, где привыкла находить тепло мужа. Ладонь нащупала пустоту, а простыня под пальцами оказалась ледяной, словно на ней вообще никто не спал. Она приоткрыла глаза. Комнату заливал серый, болезненный свет зимнего московского утра — тот самый, от которого хочется зарыться в одеяло с головой и никогда не вылезать. Шторы, тяжёлые, тёмно-бордовые, она забыла задернуть накануне: устала, налила себе бокал вина, села в кресло у окна и просидела так до полуночи, глядя на огни встречной полосы с одиннадцатого этажа.

Она села на кровати и перевела взгляд на подушку мужа. Ту самую, которую он каждую ночь сминал кулаком, устраивая ямку для головы. Сейчас подушка лежала безупречно ровная, ни одна складочка не выдавала недавнего присутствия человека. На ней не осталось даже запаха его одеколона — только ткань, выстиранная дорогим кондиционером. Значит, он или не ложился вовсе, или ушёл настолько рано, что запах успел выветриться. Анна провела ладонью по его стороне кровати. Странное ощущение — она касалась места, где должен был лежать мужчина, с которым прожила пятнадцать лет, а чувствовала только чужой холод. Так бывает в гостиничном номере, когда заселяешься одна и трогаешь чужое одеяло, оставшееся от предыдущего постояльца.

Она взглянула на телефон: 6:45. В такую рань он мог уйти только на работу. Или к ней. К Кате, той самой ассистентке с длинными нарощенными ресницами, которая всегда слишком громко смеялась над его шутками. Анна зажмурилась и мысленно запретила себе эту мысль, обвинила в паранойе, но где-то глубоко внутри уже знала: она не ошибается, она просто боится признаться себе в очевидном.

Она встала с кровати. Пол под босыми ногами оказался ледяным — вчера вечером она забыла включить тёплый пол, когда вернулась домой одна. Игорь, как обычно, был на каком-то ужине с партнёрами, или врал про ужин, или вообще находился там, где ей не хотелось думать. Анна накинула халат — махровый, белый, дорогой, из итальянской коллекции, которую купила три года назад в приступе самоуважения. Тогда она думала, что если будет хорошо выглядеть, он заметит. Он не заметил. Он только бросил мимолётное: «Симпатичный халат. Дорого?» — и пошёл читать новости в планшете.

Она вышла в коридор. Квартира была огромной — сто сорок квадратов элитного жилья в центре Москвы, с дизайнерским ремонтом в бежево-серых тонах, как у всех, с дорогими, но бездушными картинами на стенах. Идеальный порядок, каждая вещь на своём месте. Анна прошла мимо вазы с сухими цветами на тумбе и вдруг поймала себя на мысли, что вазу поставил дизайнер пять лет назад и с тех пор она ни разу не меняла в ней цветы. Потому что некому. Игорю плевать на цветы, ей самой, как выяснилось, тоже. Она зашла на кухню — мечту любого любителя готовить, с островом посередине, варочной панелью и встроенной кофемашиной за сотню тысяч рублей. Включила свет, и яркие лампы неприятно ударили по глазам. Анна прищурилась, открыла холодильник, достала йогурт, но взгляд тут же упал на белый прямоугольник бумаги на столе, придавленный керамической подставкой для салфеток. Подставка была дорогой, ручной работы, купленной в Марокко во время их последней совместной поездки — тогда, три года назад, они ещё пытались казаться счастливыми.

Она взяла записку. Почерк мужа — резкий, стремительный, словно он всегда куда-то бежал, даже когда писал.

«Аня, ужин не жди. У меня встреча до вечера. Поздно. И.»

Только одна буква в конце. Не «люблю», не «целую», не «извини». Просто «И.» — как подпись под контрактом. Анна смотрела на записку так, будто пыталась прочитать между строк, но там не было ничего, кроме пустоты. Она знала этот почерк пятнадцать лет. Когда-то он писал ей любовные смс точно таким же резким, небрежным наклоном, и она таяла. Теперь это была просто подпись на счете за электричество. Она комкала бумагу и хотела выбросить её в мусорное ведро, но через секунду вынула, разгладила и положила обратно на стол. Она сама не знала, зачем это сделала, просто не могла избавиться от единственного, что осталось от него сегодня.

Она поставила чайник, потому что кофе утром на голодный желудок пить не хотела, и повернулась к холодильнику. Хромированное покрытие дверцы отражало её, как зеркало. Анна смотрела на себя и видела женщину, которой давали тридцать три, иногда даже тридцать два. Генетика или дорогие крема из бутиков — она покупала их, добросовестно наносила каждое утро, потому что если перестанет, то кто заметит? Только она сама, когда через пять лет увидит в зеркале старуху. Волосы, русые, густые, до лопаток, уже тронула первая седина, которую она тщательно закрашивала раз в месяц. Лицо с тонкими скулами, большими глазами и носом с лёгкой горбинкой, придававшим аристократичный вид, губы, в которых когда-то было столько страсти, что она могла целоваться часами до потери дыхания. Теперь она уже не помнила, когда в последний раз целовалась с мужем дольше пяти секунд, — они лишь касались губами щёк на прощание, как дальние родственники.

Халат распахнулся, и под ним открылась ночная сорочка — шёлковая, розовая, тонкая. Она купила её месяц назад в отделе белья, и тогда продавщица сказала: «Это модель для свиданий. Ваш муж оценит». Анна тогда горько усмехнулась: «Он вообще не смотрит». Сорочка сидела на ней идеально: грудь оставалась упругой благодаря генетике и нескольким процедурам, которые она сделала два года назад, когда поняла, что муж окончательно остыл, талия — тонкой от ежедневной йоги, ноги — длинными и стройными. Она выглядела хорошо, она знала это, но внутри, глубоко внутри, чувствовала себя на шестьдесят, на восемьдесят, на сто. Анна отвернулась от холодильника, потому что больше не хотела видеть отражение красивой, ухоженной, богатой, одинокой женщины, которая боялась признаться себе, что её муж не хочет её уже много лет.

Чайник закипел, и она залила кипяток в кружку с зелёным чаем, глядя на пузырьки, поднимающиеся к поверхности. Мысли сами собой унесли её в Париж пятнадцатилетней давности. Тогда они только поженились, денег на дорогие отели не было, и они сняли маленький номер на Монмартре, где кровать скрипела, а окна выходили на грязную стену соседнего дома. Но это был Париж, и они были молоды, и она была так влюблена, что казалось, будто светится изнутри. Она помнила, как они бежали по набережной Сены босиком, как Игорь схватил её за руку и потащил за собой, а она смеялась так громко, что прохожие оборачивались. Помнила, как он остановился, повернулся к ней, взял её лицо в ладони и сказал: «Ты самая красивая женщина на свете, Аня. Клянусь, я буду любить тебя вечность». Тогда в его глазах было то самое, от чего она таяла, — он видел её, настоящую, а не просто женщину рядом. Теперь они жили в этом будущем: в огромной квартире, с двумя детьми, с бизнесом, приносящим деньги, с машиной и счётом в банке, — и с пустотой, которая разъела всё, что было раньше.