Чужая невеста

Глава 4

Каково это – расти в большой семье? По-всякому бывало… И вещи за Янкой донашивала, и Артуру на одноклассников жаловалась, и от Ленки отгребала по первое число, когда поддавшись на уговоры дворовых мальчишек в двенадцать лет попробовала закурить. Только к губам поднесла обмусоленный нашей дружной компашкой бычок, а она уже тут как тут. Красная от злости, взмыленная от быстрой ходьбы, глаза горят праведным гневом, а в руках ремень… Отцовский, тяжёлый.

До сих пор помню, как долго на стул присесть не могла и как искренне в один миг, едва кожаная шлейка рассекла воздух и больно прижгла бедро, возненавидела и балбесов-мальчишек с соседнего подъезда, и незнакомых мне производителей этих чёртовых дешёвых сигарет. Ревела, а сестра второй раз то ли для верности, то ли для симметрии ещё и к левому боку приложилась…

Обижались ли я? Конечно, даже сейчас нет-нет, да припомню, как она меня при всём честном народе этим ремнём отлупила. Как домой меня загнала и как гордая собой перед отцом поставила:

– Дымила красавица наша! За гаражами. Я со смены пришла, в окно глянула, а они там смолят, – вещала, задрав свой нос к потолку, а я слёзы по щекам размазывала. – Представляешь? Я ей в форточку ору: «Таня! Таня!», а она не слышит, папиросу в рот вставляет. Ну, я ей и задала хорошенько! Чтоб в следующий раз подумала, чем и с кем занимается!

Задала по-взрослому так, по-матерински, что ли? Словно я не младшая сестра, а нашкодившая дочь, за которую душа у неё болит.

Наверное, она бы и сейчас меня тем самым ремнём выдрала… Если бы папа в тот же вечер не глянул на нас обиженно, и молча не выбросил злосчастный кусок кожи в помойное ведро, строго-настрого запретив своим детям вот так друг друга воспитывать. Выбросил, брезгливо наморщившись, руки отряхнул и, тяжело вздохнув, вышел из кухни. Дверь тогда так протяжно скрипнула, что мы с Леной как-то разом поникли – я ещё усерднее зашмыгала носом, а она побледнела:

– Дура ты, Таня, каких поискать! – бросила почти тринадцать лет назад, а сегодня вновь повторяет. – После всего, что он сделал, ты решила ему помогать? Где ж твоя гордость, Пермякова?! Ты чего нашу фамилию позоришь?

Началось! Вздыхаю, отворачиваясь от ожидающего вердикта Брагина, и, отойдя подальше, на полушёпот перехожу:

– Я не помогаю ему! Номер дам, а дальше пусть сам…

– Ага! – заводится ещё больше, похоже, бросая в раковину недомытые вилки, и теперь дышит тяжело. – Разбежалась я прям! Так и бегу контакты искать! А то не дай бог бедному Ване Брагину придётся самому почесаться! Что у него рук нет? Интернет пусть откроет…

– В интернете хорошую няню с первого раза не найдёшь. А у тебя Павловна есть! – она и Арину, и Тёмку нянчила, когда сестра от декрета уставала, и убеждённая, что без неё производство стоит, на работу бегала. Ненадолго, всего бы на полдня, а хоть какая-то смена обстановки…

– Ну, правда, Лен, не вредничай! Павловна же добрая, вдруг согласится?

– Согласиться, а почему нет? Ей прибавка к пенсии лишней не будет… Вот только я буду не я, если этому подонку в трудной ситуации помогу, ясно? После того как он тебе сердце разбил…

– Лен!

– И не Ленкай тут! Кому угодно, а этому козлу ни за что! – ревёт в динамик и резко замолкает, чтобы через секунду меня огорошить вопросом:

– А чего он вообще за этого мальчишку так печётся? – интересуется куда спокойнее, а у меня мурашки по рукам… Словно заподозрила что-то, что я никак не разгляжу.

– Он объяснил, кто вообще этот Миша?

– А должен был? – передёргиваю плечами, опуская на грязный асфальт переноску с Барсиком и, устало вздохнув, задумываюсь: и вправду? Зачем ему передо мной отчитываться?

– Да какая разница, Лен? Наверно, с его матерью роман крутит… Мне плевать. Телефон дай, и я со спокойной душой домой пойду.

– А не дам, что тогда? Сама этого ребёнка нянчить будешь?! – вновь кричит, а я масла в огонь подливаю:

– Буду! – по-детски, из вредности, чтобы перестала уже наконец меня воспитывать. Хотя бы сейчас, когда я стою под палящим солнцем, а у моих ног котяра орёт. Протяжно, обижено, ведь с таким густым подшёрстком ему куда тяжелее, чем мне находиться на солнцепёке, да ещё и мочекаменная в придачу! Парень домой хочет, к Фёдоровне под бочок, а тут мы…

– Давай, Лен, и поскорее… Я домой хочу.

К Жене! Котлеты жарить, а лучше наступить себе на горло и у без пяти минут свекрови рецепт пирога взять… Мудрёного, с мясом под сливочным соусом, который я вряд ли сумею освоить, но прямо сейчас отчего-то отчаянно хочу для него приготовить. В честь праздника или в знак благодарности за подлеченного кота…

– Так и шла бы! Нет же, мать Терезу из себя корчит! Можно подумать, он оценит! Локти кусать начнёт, что такую святую женщину упустил! Выкуси, Танька! Начхать ему, он и не поздоровался бы с тобой, если бы не это…

Не могу. Ни крики её выносить, ни правду слушать, пусть и правдива она лишь отчасти: до Брагинского идеала я и впрямь недотягиваю. Иначе он бы из загса так быстро не убежал. А что красуюсь перед ним – так это бред. Просто человек я такой – если в моих силах, то почему бы не сжалиться? Пусть и над подонком?

– Держи, – пихаю ему наспех оторванный от рецепта клочок с кривыми цифрами, нацарапанными посреди двора на коленке, и со спокойной совестью выдыхаю. – Галина Павловна. Ей с малышней возиться нравится, думаю не откажет.

- Спасибо, Тань, – Брагин торопливо номер в телефон вбивает, а я отчего-то медлю, разглядывая вцепившегося в его штанину мальчишку. Внимательно гляжу и Ленины слова в голове прокручиваю: «Чего он так за него печётся?». Вон и руки дрожат, и улыбка на лице натянутая, нервная… Способна обмануть разве что Мишу, который в ответ на моё любопытство краской заливается.

– Я перед тобой в долгу, правда. Если помощь моя будет нужна…

– Обойдусь, – отмираю, и сама не понимая, чему нахмурилась, и, сухо кивнув на прощание, домой топаю.

Бодро, уже не обращая внимания ни на фальшивое пение изнурённого зноем животного, ни на духоту, от которой майка на спине взмокла и прилипла к лопаткам, ни на приклеившийся к моему затылку тяжёлый взгляд оставленного позади человека. Человека из прошлого, где ему самое место…