Чужая невеста

Глава 23(2)

Ковалевский вновь подкуривает сигарету, а секунду поразмыслив, и мне папиросу пихает.

– На, лучше перекури и нервы успокой. Пусть хоть поедят нормально, а то Пермякова так напряглась, что даже к салату не притронулась…

Меня стыдит. Словно и сам не понимаю, что по моей вине все собравшиеся на даче как на иголках сидят. Сестра только и знает, что выпитые мной рюмки считать; мать недобро хмурится, теряя нить разговора с подругами; отец и сам изрядно поддал – удружил я ему в праздник, ничего не скажешь. Сначала внука привёл, теперь дорогую гостью молчаливым разглядыванием донимаю. Осознанно, да только как себе противостоять? Сегодня не выходит совсем: самообладание на нуле, ревность достигла критической отметки. От неё никакие уговоры не спасут. Ей плевать, что она в этом случае неуместна, жрёт нутро и руки потирает.

– А дальше что? – затягиваюсь, тут же понимая, что и никотин меня не спасёт, и облокотившись о перила, голову опускаю. – Я не знаю, что мне делать, Глеб. Со всем этим…

Не знаю, как и дальше держать дистанцию. После того как вновь пустил Таню в свою жизнь. Как только перешёл грань от сухого молчаливого безразличия ко всему этому, держаться на расстоянии не выходит.

Теперь, когда меня с ещё большей силой к Пермяковой тянет, я совершенно бессилен. Будто магнитом влечёт, клеит намертво. Невидимыми нитями, разорвать которые я неспособен. Ищу глазами, прислушиваюсь к словам, ловлю дыхание …

Чёрт, а дальше как? Когда этот праздник закончится, и она прыгнет в машину к своему жениху? Когда уйдёт, на этот раз окончательно – Миша под присмотром, Нина (хочется верить) сидит дома, меня спасать больше не надо. Её благотворительная миссия подошла к концу, а значит, и встреч мне теперь ждать не стоит – ни секунды Таня Пермякова на меня уже не потратит.

– Чёрт, мне казалось, я уже привык. Смирился с тем, что её рядом нет, а теперь не представляю, как быть дальше. Как опять перестаиваться… Ещё этот Женя её. Когда я его не видел, смириться с его существованием было проще.

Есть и есть. А что целует её, обнимает, касается так, как раньше мог только я – я думать себе запрещал. Возвёл прочную бетонную стену между реальностью, где она уже давно отдаётся другому, и миром, где она просто не рядом, но всё ещё ничья, и как-то существовал. Накрывало лишь изредка, после разговоров с Сашей или тех кратких фраз, что бросала сама Пермякова.

А теперь клинит – только об этом и буду думать. Я хренов собственник, да?

– А чего ты хотел? Чтобы она до самой пенсии по тебе страдала? – усмехается Глеб, и не щадя моих чувств, сам того не ведая, даёт ответ на мой вопрос. – Это перебор даже для такого эгоиста, как ты. Порадуйся лучше и пожелай ей счастья…

– С ним? – выдаю резко, и крепче впиваюсь пальцами в старые перила. – Да он…

– Неважно с кем, просто счастья, Ваня. Хочешь совет? – вырывает меня из невесёлых мыслей трезвый и рассудительный Ковалевский, и заручившись кивком моей головы, выдаёт:

– Раз не знаешь что делать, не лезь.

Вот так, короткой фразой бьёт под дых и дальше смолит папиросой. Всё такой же спокойный, по-прежнему сдержанный. Ничем не выдаёт, что ему нянчится со мной в тягость, не порывается холодной водой облить, чтоб перестал покачиваться. Просто по-братски, как верный друг, которого в моей жизни давно уже нет, в самое яблочко короткой фразой попадает. Словно все мои мысли давно разгадал, словно знает, какой ответ я так отчаянно весь вечер ищу.

Мне бы поблагодарить, согласиться, а другое с языка срывается:

– Почему?

Ведь сам пару минут назад другое говорил: что Женя не тот, кто Пермякову счастливой сделает. Так что за эти сто двадцать секунд изменилось?

– А потому что не надо тебе этого, Ваня. Это в тебе сейчас алкоголь играет, старые раны бередит. А когда протрезвеешь, всё будет по-прежнему. Будешь и дальше считать, что счастья ты не достоин, и что Пермякова не для тебя… И, может быть, не для Жени, но трезвый ты и это оспоришь.

Прав? Оба знаем, что да, да только этого знания мало, чтобы так легко сдаться.

Не сейчас, когда я вновь к истокам вернулся. Все эти три года стёр, все стены, что за эти долгие месяцы вокруг души выстроил, разрушил и ошалел – там такой ворох чувств, что стоит этой плотине прорваться, и меня оглушает. Потому и спорю:

– Она мне нужна,. Всегда была нужна, – с тех самых пор, когда я впервые на неё иначе взглянул, – но…

– Видишь, прав я, – перебивает, и вновь окурок тушит. – Во всём прав, потому что когда нужна, никаких «но» не существует. Ты просто делаешь всё, чтобы её заполучить и назад не оглядываешься. Всё просто, Вань. И именно поэтому ты здесь стоишь, а она там, с женихом. И пусть так тогда и остаётся.

Поздно уже, к этому клонит. Нужный момент я давно упустил, а теперь куда лезть?

– У них до свадьбы пара недель осталась, они и приглашения разослали. Так если ты сам в себе не разобрался, стоит ли всё это портить? Одну свадьбу ты ей уже сорвал, пусть хоть эта гладко пройдёт. А ты переживёшь. Ты мужик взрослый, не впервой себе на горло наступать. И если хочешь знать моё мнение, лучше домой езжай. Мишку матери отдай, а сам в койку. Пока глупостей не наделал.

Пока опять Тане сердце не разбил.

К чёрту всё. Может, и прав Глеб, ведь стоит ему меня оставить, я раз двадцать в своей голове его слова прокручиваю, и всё больше убеждаюсь, что доля истины в его рассуждениях есть. Нет, не в тех, где он уверяет меня, что Пермякова давно перевёрнутая страница, а в том, что завтра я себя за эти мысли казнить буду.

Бесспорно буду, для меня это самобичевание как безусловный рефлекс – позволил крамольную мысль о возможности счастья и обязательно сам же себя за неё сожрал…

– Идиот ты, Брагин, – спустя пятнадцать минут, невесело бурчу под нос, и отталкиваюсь от трухлявых перил.

Их качает, меня в сторону ведет, но устоять удаётся. Удаётся даже в задний карман джинсов залезть, чтобы свою пачку сигарет достать. А вот подкуриться никак не выходит.
Похоже и вправду пьян в стельку…