Чужая невеста

Глава 24

Нельзя такое людям говорить… Бросать в спину женщине, у которой и так каждый нерв натянут в тугую струну такие слова – преступление.

Ладно, одно. Всего одно слово добило меня окончательно. Казалось бы, давно позабытая «Танюха» душу в клочья разорвала. Архив памяти разворошила, напылила, и на ускоренной перемотке прокрутила каждое из мгновений, что когда-то было ценным для моего сердца.

И не сна теперь, ни покоя. Кажется, даже знобит, иначе не объяснишь, почему я кутаюсь в одеяло, как в кокон, с головой, и, поджав колени к груди, лежу, боясь лишний раз пошевелиться.

Словно зависшая в небесной темени молчаливая луна может заметить моё смятенье; словно мужчина, только что опустившийся на свою половину кровати, меня как открытую книгу прочтёт.

– Ты не спишь, – говорю же.

Ведь Женя обнимает меня поверх верблюжьего одеяла и тяжело вздыхает:

– Я жалею, что надоумил тебя пойти.

Правда? Потому что я куда больше жалею, что согласилась. Что допустила мысль, что ничего дурного с нами там не случиться. Женька-то физически цел, с меня ни один волосок не упал, а внутри ноет так протяжно, будто меня весь вечер пытали. Испытывали немым рассматриванием, еле слышными пересудами, и разговором, который как гром среди этого праздника прогремел. Тет-а-тет, без свидетелей, а чувство такое, что у всех на виду. Уж Женя так точно заметил, да? А значит, и отмалчиваться сейчас не стоит:

– Почему?

– Потому что то, что я увидел, Татьяна, мне совсем не понравилось.

Господи, я права. Недаром же молчал всю дорогу, неспроста косился, отвлекаясь от опустевшей трассы, ведущей от дач к нашему городу. Украдкой, но так внимательно разглядывал мой профиль, что я всякий раз крепче впивалась в ручку двери…

А теперь вот, приобнял, чтобы я от разговора никуда не сбежала, и дальше добивает. Полушёпотом, крепче притянув к своей обнажённой груди, лишая дыхания своими беспощадными фразами:

– Иван ревнует тебя, Татьяна. И даже не пытается этого скрывать. Думаю, не будь это семейный праздник, он бы и в драку со мной полез. Я, конечно, нечто подобное предполагал, только… Расскажешь мне, о чём вы на улице говорили? Ты не подумай, я не настаиваю, просто вид у него был такой потерянный. И ты…

Что я? Надо бы, наверно, спросить, ведь Женя на этой фразе обрывается, только большая часть меня его ответа боится. Ведь здесь в темноте нашей спальни, когда и Брагина рядом нет, и дурацкой яблони, под которой когда-то мы могли часами сидеть целоваться, даже мне очевидно, что я себя неправильно повела. Замерла в дверях, со всей силы сжав ржавую ручку, и не удержавшись, взглянуть на него рискнула. В глаза – бездонные, в лицо – неживое, бледное. Могла бы списать на алкоголь, но нет, это нечто другое было.

– И ты странная, Таня, – вновь раздаётся тихий спокойный голос, и я до крови губу закусываю. – Молчишь весь вечер, , время восемь, а ты уже спать пошла. Скажи, есть что-то, о чём я должен знать? Пока мы друг другу не наобещали того, что ты сделать будешь не в состоянии? Татьян, я ведь не зверь…

– А я, по-твоему, да? – переворачиваюсь на другой бок, и внимательно на жениха гляжу. – Считаешь, стала бы тебя обманывать?

Боже, ведь не хочет сказать, что мы там… Даже подумать страшно, что Женя мог нафантазировать за те пару минут, что я отсутствовала! Оттого и краснею, спасённая от разоблачения ночным полумраком комнаты.

А он улыбается слабо, вижу, ведь его прямо сейчас подсвечивает тусклый свет уличного фонаря. Растягивает губы в полуулыбке и для верности слегка головой ведёт:

– Не меня, – роняет и молчит теперь. Одними глазами этот диалог продолжая.

«Себя», – шепчут они, глядя при этом без тени укора, и даже не моргают, следя за тем, что в ответ мои выдают.

А что выдают и подумать страшно. Потому увожу взгляд в сторону, любуясь блеклым свечением зажегшихся в небе звезд, и с минуту колеблюсь.

Себя? Я обманываю себя, когда самой себе говорю, что всё в прошлом давно? Что слова его для меня ничего не значат? Что прошло всё и давно поросло травой?

– Нет, ничего такого нет. Мы перекинулись парой фраз, – выдавливаю, задыхаясь от отвращения к собственной трусости, и вновь решаюсь в глаза взглянуть. – Я просто ему объяснила, что больше не собираюсь тебя скрывать. И всего-то…

И ещё уйма слов, им брошенных. О том, что Женя не тот, о том, что я рядом с ним не та… Только пусть они между нами останутся – в них смысла нет. А в тех, что я сейчас произношу, каждый звук о будущем:

– Неважно всё это, Женя. Неважно, что Брагин думает, что чувствует, видя нас с тобой вместе. Он протрезвеет завтра и даже не вспомнит, а мы с тобой дальше пойдём…

– А ты? Ты забудешь? Я ведь не дурак, Тань. Может, спокойный, не в пример вашему Ване, но вовсе не железный. Послушай, – прикрывает ладонью мои дрогнувшие губы, когда я порываюсь его прервать, и глубоко вздохнув, тараторит. – Я тебя, Татьяна, люблю. Видит бог, с той минуты, как ты в мою клинику зашла, ни о ком другом я не думал. И никого прежде замуж не звал. Женщины были, но всякий раз было чувство, что они временные. А с тобой прострелило – она. С ней я по утрам просыпаться хочу, с ней хочу создать семью, только с ней хочу состариться. Вроде бы базовые человеческие потребности, а только когда тебя увидел, осознал насколько ценные. Это ж вся жизнь, Татьяна… Не месяц, ни год, а вся жизнь. В моей голове только так.

– Жень…

– Но если ты хоть на секунду допускаешь мысль, что, соглашаясь на брак со мной, торопишься или ошибаешься, ты мне сейчас скажи. Не думай, что обидишь или сердце мне разобьёшь, скажи как есть. Потому что, если думаешь, но смолчишь – обидишь больше, Татьяна. Ничего хуже нет, чем любить ту, кто мыслями рядом с другим, уж поверь.

Девушки, к сожалению, пятничную выкладку пропустила – был выпускной в саду у младшей дочки, и с вероятностью в девяносто процентов пропущу выкладку в среду, потому что у неё будет день рождения. Поэтому на этой неделе график немного другой: ПТ, ВС. Постараюсь дать дополнительный кусочек в четверг, но он под вопросом, поэтому в график его не ввожу. Заранее извиняюсь, но конец мая выдался насыщенным на события, надеюсь, вы меня поймёте и простите)