Чужая невеста

Глава 24(3)

Иван
С похмелья всегда не по себе. Как любит говорить отец, душа трясётся. Моя же ходит ходуном, выписывая кульбиты всякий раз, когда я предпринимаю отчаянную попытку оторвать голову от подушки. Тщетную, ведь встать не удаётся, а в наказание за упрямство ещё и потолок над головой приходит в движение. Вращается по спирали и прежде чем я успеваю зажмуриться, ослепляет блеском внезапно зажёгшихся точечных светильников.
Я дома, в этом не сомневаюсь. Узнаю пустые стены, украшенные разве что свежими обоями, и этот удобный диван, что не издаёт ни звука, когда я в очередной раз пытаюсь принять вертикальное положение. Узнаю, но не понимаю, почему в это самое мгновенье тишину раскрашивает скрип паркета под чьими-то шагами...
– Яблоко съешь. Мне всегда помогает, – раздаётся над головой, и вот теперь я резко сажусь, наплевав на поднявшуюся к горлу тошноту.
Протираю глаза и с трудом уворачиваюсь, когда в меня летит то самое яблоко, что должно спасти меня от похмелья. Уворачиваюсь и вперяюсь взглядом в женщину, замершую в дверях.
Нина, мать вашу. А рядом с ней беззаботный и явно выспавшийся Мишка. Протискивается мимо матери и прямо с разбега летит на мою постель, тут же утопая в пуховом одеяле.
И когда я успел расправить диван?
– Это я, – словно прочитав мои мысли, Иванова подходит к тумбе, берёт в руки пульт и, не дожидаясь моего одобрения, врубает детский телевизионный канал. – Мы с тобой ролями поменялись? Теперь ты пьёшь, а я за тобой по городу ношусь? Хорошо твоя сестра предупредила, что ты с Мишей к себе поехал, иначе к утру я бы в отделение полиции пошла. Извиниться не хочешь? Я, вообще-то, ребёнка тебе доверила...
– И с ним всё хорошо, – отрезаю, помогая пацану устроиться на моей подушке, и свешиваю ноги с дивана.
Как меня так угораздило? Настойку отцовскую помню, дядьку по материнской линии, с которым на крепкие напитки перешёл, и Таниного жениха... Чёрт, я хоть в драку с ним не полез?
– С ним всё хорошо, потому что твоя сестра вас до дома довезла! А потом и меня сюда отправила... Ваня, ты не слишком много на себя берёшь? Считаешь, у тебя есть право взять ребёнка на пару часов, а потом игнорировать мои звонки?
– А ты считаешь, такое право есть только у тебя? Тогда, без обид, я его хотя бы нигде не бросил!
Родители весь вечер с него глаз не спускали, Саша следила, чтобы он все салаты попробовал, я, стоило Пермяковой забрать своего жениха, и умчаться в закат, пару часов под яблоней просидел. Наблюдал за его игрой с другими детьми, пару раз отряхивал его шорты, а стоило привалиться макушкой к стволу, выдохнув, ведь ребёнку здесь ничего не угрожает, раз за разом наш с Таней разговор на повторе гонял. Слова её едкие; смех, от которого мурашки по коже; и взгляд, от которого то в холод кидало, то в жар...
– Я его мать! Я имею право...
– Бросать его одного, – обхожу заведённую женщину и на кухню ноги волоку. – Я помню. Но давай ты мне завтра всё это расскажешь? Сегодня у меня голова гудит.
И чёртова душа... Стоило о Пермяковой вспомнить, внутри землетрясение с магнитудой как минимум в девять баллов. Теперь не дрожь, теперь ощутимые толчки, от которых сначала сжимается сердце, а следом сжимает виски. Даже воздух глотнуть тяжело.
Что ж так больно, мать вашу?
– Я бы стал, Танюх. Тем самым, – от слов этих, что я позволил себе сказать? От молчания, которым она меня в ответ одарила. То ли растерялась, то ли не нашлась, как культурно подальше меня отправить...
Я чёртов идиот. Все вчера правы были, и, видит бог, лучше бы скрутили меня в бараний рог и затолкали в машину, прежде чем я Танюхе вечер испортил. Прежде чем тем коснулся, которых все эти годы так успешно избегал. Потому что нельзя, потому что не надо... А если и надо, то за пару недель до её свадьбы, уж точно поздно...
Поздно, чёрт меня побери, а даже сейчас, когда хмель почти вышел, хочется... Хочется, чтобы она в ответ сказала:
– Стань.
Чтобы вырвала свою руку из чужих пальцев и вложила в мою. Потому что там ей самое место. Потому что единственное, что я понял вчера, моё место рядом с ней. А без неё я даже не человек...
– Да сядь ты уже! Я тебе кофе сварю. Похмеляться, я так понимаю, ты не привык. Ты же у нас моралист! Столько лет мне нотации читал, а, оказывается, и сам пить не умеешь...
Дожил. Сажусь помятый, не до конца протрезвевший, на стул и позволяю Нине меня из алкогольной ямы вытаскивать. Она в мои шкафчики заглядывает, я в своих ощущениях копаюсь.
– А кто тот? Молчишь? Вот и правильно, – раздаётся в голове надрывное, обвинительное, и я веки прикрываю, сжимая пальцы в кулаки.
Жалеет, что мне этот вопрос задала? Или знала, что так с ходу, мне духа не хватит ответить? Или что ответ на поверхности – и я не тот. Пусть и хотел бы, чтоб всё иначе было...
– Держи, – передо мной опускается чашка с дымящимся кофе, а на соседний стул садится моё вечное напоминание о самом страшном поступке.
Та, из-за которой я позволил чувству вины меня изнутри сожрать. Будущего лишить, прошлое отравить и настоящее сделать таким горьким, что даже этот растворимый кофе перед ним меркнет. Его с трудом приговариваю в три глотка, на Нину смотрю открыто, не тушуясь:
– Вы в Мишкиной комнате спали? – она кивает, а я следом её жест копирую.
Может, и к лучшему. Пусть знает, что я на этот раз серьёзно настроен. Либо уедет одна, либо останется в этом городе с нами. Я Мишу на выходные брать буду, для этого и к ремонту приступил. Пока лишь обои да детский диван в наличии, но это лишь вопрос времени.
И видимо, трезвая Иванова, прекрасно это понимает:
– Значит, мы здесь осесть должны? Надолго?
– Пока не образумишься. Пить не бросишь, возможно, лечение пройдёшь...
– А ты со мной? За компанию?
– А я редко выпиваю, Нина, – и то, если бы не лекарства и травма головы, сегодня больше бы походил на человека. – С сентября Миша в сад пойдёт, ты сможешь и свою жизнь устроить.
– На работу выйду, глядишь, мужичок хороший подвернётся, а там и замуж выскочу! Ещё детишек нарожаю, а ты и с ними будешь нянчиться помогать! Прекрасная перспектива, правда?
– Не злорадствуй, я тебе только лучшего желаю...
– А выходит наперекосяк, – знакомо морщится, прикусывает губу и на мгновение замолкает, уставившись взглядом в стену.
Всё стабильно тяжело. И также стабильно неправильно. Разве что с небольшим отклонением от нормы. Ведь Нина вздыхает, находит глазами меня, с трудом прячет хорошо знакомое мне раздражение за ширмой опустившихся ресниц, и вот уже выдаёт:
– Ладно. Здесь так здесь. Ради Миши. И работа мне действительно нужна. И хобби... Я хотела бы твоей сестре помогать. С собаками, кошками или кем она там занимается... Может быть, когда руки займу, будет легче сопротивляться. Я вчера ведь почти сорвалась... Когда осталась дома одна, когда ты к телефону не подходил... Я была в шаге от очередного запоя. Только, Ваня, – вздыхает и вновь отворачивается к стене, – комната для Миши – это лишнее. Общайся, помогай, но не привязывайся к нему ещё сильнее. И его не привязывай. Как только он станет чуть старше, я всё ему расскажу. Так будет честно.
И больно. Мне – ведь тогда Миша из моей жизни уйдёт, и ему – ведь из его жизни исчезну я. Чёртов замкнутый круг без запасного выхода.
– Как скажешь, – поднимаюсь, подхватывая пустую кружку, и бросаю её в мойку. – По поводу волонтёрства, я с Сашей поговорю. Сегодня отлежусь, а завтра отвезу тебя в приют. Им там лишние руки не помешают.
А Нине лишние заботы. Кто знает, может, хоть у неё получится начать всё сначала. Я вот, похоже, свой шанс упустил.