Чужая невеста

Глава 25(2)

Иван

Штаны на ней мужские, потасканные, на пару размеров больше, поэтому Пермякова периодически подтягивает их до самого пупка, раз за разом затягивая на талии посеревший растянутый шнурок. Олимпийка знакомая, в ней её отец не раз на балкон покурить выбегал, а пока крепкая сигарета тлела, пристально меня разглядывал. То хмурился, то хмыкал собственным мыслям, то дёргал бегунок под самое горло и в этой же олимпийке выходил на улицу, где, замерев у подъездной двери, манерно бил указательным пальцем по циферблату.

Я раздосадовано вздыхал, отпуская тёплую девичью ладошку, Танюха стыдливо краснея, прятала её за спину и послушно семенила домой. Вроде совершеннолетняя была, а под отцовским оком робела, как неопытная школьница, застуканная за поцелуями с местным хулиганом.

Давно так было, а кажется только вчера.

– Говори, только скорее. У меня куча дел.

Их, похоже, так много, что она с самого утра на ногах. Об этом её бледные щёки говорят и уставший потухший взгляд, что на меня глядит с холодом, а на прильнувшую к её штанине дворнягу взирает с таким теплом, что у меня в душе от этой картины щемит. Жизнь бы свою отдал, чтобы она хоть на мгновение на меня с такой нежностью взглянула. А не поджала губы, вздёрнула нос, и сквозь зубы бросила:

– Ты язык проглотил?

– Я извиниться хотел…

– Ой, вот только не надо! – Таня усмехается, выгибая аккуратную бровь, а я руки в карманы штанов прячу, напрягаясь в ожидании её вердикта. – Чего доброго, в привычку войдёт, и на нормального человека станешь похож. Все эти «прости, извини» тебе не идут, Брагин. И мне от них ни холодно ни жарко. Ясно?

Да уж куда яснее? Тем более что женщина намеренно обходит меня стороной и уверенно движется к выходу:

– Это, знаешь ли, утомляет. Весь тот бред, что ты нёс, я пропустила мимо ушей. Полегчало?

Да скорее наоборот, только я в этом не признаюсь. Цепляюсь глазами за гриву волос, спускающуюся к лопаткам, и дёргаюсь, когда недовольная хозяйка этого прохудившегося дома, на миг тормозит и о чём-то задумывается.

Ответа ждёт? Или собственными выводами поделится?

Второе. Ведь я и слова вымолвить не успеваю, как она вновь разворачивается ко мне и, блеснув глазами, признаётся:

– Я так от тебя устала, Ваня. Столько лет мечтала, чтобы ты перестал меня игнорировать, что даже самой себе признаться стыдно… А теперь наоборот желаю обратного. Это глупо, да?

Это больно, Танюха, и на этот раз нахлынувших чувств мне от тебя не спрятать. Раньше, чем я успеваю взять под контроль собственные эмоции, они наружу льются: челюсть крепко сжимается, пальцы складываются в кулаки, а в глазах… Знать бы, что ты там видишь. И отчего вздрагиваешь, стоит мне коснуться взглядом твоих раскрасневшихся от волнения щёк. Но не дано. Поэтому единственное, что могу – вздохнуть и выдавить в ответ:

– Это нормально, если учесть, как я с тобой обошёлся.

– Тогда исчезни. Столько лет тебе удавалось не мозолить мне глаза. Что теперь изменилось?

– Теперь я уже не могу.

Трезвый, как стекло, и завтра ничем не смогу оправдать сорвавшееся с губ откровение, но иначе не получается. Сказать хочется, пусть Тане вряд ли хочется слушать:

– Я извиняюсь не за то, что сказал о нас. А за то, что не сказал этого раньше, Таня. Когда тебе это было нужно. Когда ты… – прочищаю горло, споткнувшись на этих простых словах, и сильнее сжав кулаки, продолжаю, – когда ты мне была нужна.

Молчит. Округляет глаза, застигнутая врасплох запоздалым признанием, и не моргает даже. А я, кажется, не дышу, позволяя ногам сократить расстояние между нами. Пара шагов всего, расстояние в несколько секунд, которые остаются позади, забирая с собой мои сомнения. Что поздно уже, что ничего не изменишь… Только какая разница, если под моими пальцами её тёплая бархатистая кожа? Если она растерянно вглядывается в мои глаза и не прогоняет прочь? Так и стоит – в десяти сантиметрах между нашими лицами, с моими пальцами на её щеке. Их не могу остановить, следуя взором за их движением по заалевшей скуле, слова больше не контролирую:

– Всегда была нужна. И сейчас. Чёрт, я бы многое отдал, чтобы всё изменить.

Чтобы иметь возможность касаться её, видеть, как что-то меняется на самом дне её глаз, заставляя сердце усерднее качать кровь по венам. Моё вот-вот выдохнется от этой внезапной гонки, её так же работает на износ, выдавая бешеный ритм торопливой пульсацией венки на шее.

Ну, прогони… Давай, Пермякова, иначе я за себя не ручаюсь. Чем дольше тону в её взгляде, тем глубже вязну в безумии. Потому что признать пора:

– Для меня ничего не изменилось, Танюха. Каждый раз, когда я видел тебя, понимал, что сколько бы лет ни прошло, любовь к тебе никуда не денется. И я не хочу, чтобы она проходила…

Хочу в этой жизни я лишь одного – узнать изменился ли вкус её губ.