Чужая невеста

Глава 26

Квартира встречает меня тишиной. Это и к лучшему, ведь разговаривать сейчас с Женей я просто не в состоянии. Не знаю, как себя вести, что делать и элементарно, как смотреть ему в глаза, после того как в ночи уверяла его в собственной решимости. Клялась, что Брагин давно в прошлом, а теперь приношу в этот дом его запах, впитавшийся в мои волосы, его вкус, запечатлевшийся на губах, его касания, не оставившие отметин на коже, но до сих пор горящие огнём где-то в районе талии.

Не знаю, как теперь быть честной с самой собой. Как собраться с духом и признать – что-то внутри надорвалось. Что-то треснуло, освобождая скованную льдом душу. Ту её крохотную часть, что до сих пор принадлежит ему – она помнит, она воет, она рвётся к нему так рьяно, что это не может не пугать.

Моя реакция на него пугает! Пугает так сильно, что руки до сих пор трясутся, расплёскивая воду из поднесённого к губам стакана. Капли бегут по подбородку, оставляют пятна на груди и бесформенной лужей оседают на кухонной столешнице. И единственное, что мне сейчас под силу – смахнуть влагу со стола и сбросить бесформенную рабочую одежду на пол, сгрести её в кучу и рьяно затолкать в бельевую корзину. Как улику, от которой необходимо избавиться, прежде чем на пороге появится жених.

Боже, что если Жене будет достаточно всего одного взгляда на моё испуганное лицо, чтобы понять, с чем я столкнулась сегодня? Что, если он прочтёт в моих глазах правду, с которой я и сама-то не могу смириться? Что если, узнав, он не станет разбираться и просто уйдёт?

Сейчас я так неистово боюсь, что Женя уйдёт, что скованное ужасом тело перестаёт мне подчиняться.

– Ты чудовище, Пермякова! – оседаю на пол в одних трусах и как сумасшедшая раскачиваюсь из стороны в сторону, с силой оттягивая длинные пряди волос на висках.

Голова начинает болеть, по коже ползут мурашки от прохлады, прорывающейся с улицы сквозь приоткрытое окно, а глаза жжёт от новой порции слёз. И при всём желании этот океан соли не поделишь: какие из них оплакивают старые чувства к Брагину, а какие мерят собой любовь к Жене, я и сама никогда не узнаю. Просто позволяю им смешаться и едкими каплями жечь щёки. Сначала отсчитываю их бег секундами, потом осознаю, что счёт идёт уже на минуты, а когда понимаю, что сижу так уже около получаса, предпринимаю отчаянную попытку собраться.

– Ты не ребёнок, Таня. Вот и веди себя, как взрослая. Соберись, в конце концов.

Спортивки, тёплая кофта, в которой на улице в такую жару и прохожие сочтут меня сумасшедшей, кроссовки на босую ногу. Плевать в чём, лишь бы не оставаться наедине с собой. Уж лучше в окружении посторонних в маршрутке и в толпе горожан на центральной улице города – где угодно, но не в отцовской квартире, куда с минуты на минуту нагрянет Женя.

– Мать моя женщина! И откуда ты такая красивая?!

– С дома, – оттесняю сестру с прохода, нагло вваливаясь в её тесную прихожую, и скидываю обувь на коврике.

Ленка ошалело моргает, глядя на мои голые ступни, я же стягиваю свитер через голову, небрежно бросая его на обувную лавку.

– Я сварилась.

– Так ещё бы! Шубу бы напялила, чего мелочиться? И я не поняла, что это за внезапный набег? Может, я не одна? Может, у меня свидание, пока мои безголовые дети по подъездам с друзьями пиво хлещут?

– Молодёжь сейчас энергетики пьёт, – поучаю, целенаправленно семеня в её спальню, и, не давая ответа на вопрос, на кровать валюсь.

Я без сил. Если бы Лена прямо сейчас погасила свет и задёрнула шторы, я бы моментально уснула, но старшая сестра и не думает потакать моим странным выходкам, безжалостно выдёргивая из-под моей головы подушку.

– Да что с тобой? Танька? – нависает сверху, пристально изучая припухшие от рыданий веки, и хмурится, когда я запоздало, прикрываю лицо ладошками.

Да если б я сама знала… Если бы понимала, что творится внутри, разве ворвалась бы к ней без всякого предупреждения? Разве терзалась бы сейчас лютым желанием оказаться в её объятиях? Как в детстве, когда она вместо исчезнувшей из наших жизней матери, утирала мне слёзы и понукала не раскисать? Нет же, я бы сейчас Женьку ужином кормила…

– Ну знаешь, тебе не пятнадцать уже, чтобы пугать меня своими истериками! Быстро в ванную пошла и умыла морду! А потом за стол, я тебя кормить буду, а то бледная как смерть! И пошустрей давай, я только с работы, злая как чёрт! Тут и без тебя дураков хватает! Племянница твоя, чтоб ты знала, каждый день мне концерты закатывает! Так что хоть ты мои нервы побереги! Мне они ещё пригодятся, когда эта красавица с гулянки придёт! И пошустрее давай, плов уже готов!

Делаю, как велит. И водой ледяной умываюсь, и в зеркало на себя долго смотрю, а прежде чем выйти, достаю мобильный из кармана, отправляя жениху короткое сообщение.

Сегодня мне домой нельзя. Пока я для себя не решила, как дальше быть. А Ленка с высоты своего жизненного опыта не рассудила, на каком этапе я оплошала: на даче ещё, когда Ванин бред слушала, или сегодня, когда сразу в шею не погнала. Пусть и не думала, чем всё в итоге закончится…

– Ну, выкладывай! Почему одета, как бомж, и из-за чего слёзы лила? Опять собаку с улицы подобрала? Или кота облезлого?

– Из-за Брагина, – выдаю начистоту, а Лена присвистывает.

– И что на этот раз? У него ещё дети на попечение есть, и он ещё и их на тебя повесить решил? – она потешается, подкладывая себе салата, а я, наоборот, тарелку отодвигаю, растеряв аппетит.

– Он мне в любви признался.

Трижды, и если раньше на подобные высказывания я реагировала с улыбкой, обязательно вторя ему в ответ, сегодня эти слова хотелось бы вовсе не слышать. Оглохнуть и по губам не читать.

Ну, зачем они мне теперь? Чтобы ночами лежать без сна и его жалеть? И себя, и Женьку, и Мишку его? А теперь ещё Ленку, что, услышав о его признании, вилку до рта не доносит? Мгновенно теряет боевой настрой, роняет прибор в тарелку с пловом и, запив водой сковавший тело шок, руки складывает на столе: