Чужая невеста

Глава 26 (3)

Ваня

С дровами я Саньке не помогаю. Нину прошу добраться до дома на такси, отцовскую Ниву паркую под своими окнами, и, заперев за собой дверь одинокой холостяцкой квартиры, валюсь на диван, до самого вечера не предпринимая попыток подняться. Тело словно одеревенело, голова раскалывается, а сломанная рука, все эти дни не доставлявшая дискомфорта, начинает ныть так сильно, что я глотаю таблетку обезболивающего. Где-то вскользь простреливает мысль, что возможно ибупрофен заглушит и сердечные муки, но в моём возрасте уже глупо возлагать на пилюли такие надежды. Реальность сурова – есть вещи над которыми медицина бессильна. А есть те, над которыми бессилен я.

Танюхин отказ как раз из их числа. Бьёт так сильно по грудной клетке, что в щепки разносит рёбра. Простреливает навылет, вынуждая раз за разом заносить руку над сердцем, а после ошалело разглядывать ладонь. Где кровь? Ведь ноет так, словно раны мои реальны. Словно она била не словом, а острым кухонным ножом. Загнала по самую рукоять, и прокрутила разок-другой, чтобы больше не мучился. Или не мучил её.

Не любовь… А что же это тогда? Что ж меня так колбасит, словно в вены проник сильнодействующий яд? Словно я не живу, а уже доживаю – последний час или пару минут – одному богу известно, сколько судьба отмерила. Сколько вообще протяну без неё. Без Танюхи, которую Пермякова, похоже, давно в себе похоронила. Оплакала её безвременный уход, провела поминальную службу и теперь никому не позволяет приходить на могилу. Особенно мне, чтобы память её не осквернял.

­– Я его никогда не сниму! – вспоминаю, как три года назад она любовалась колечком на безымянном пальце, и сглатываю горечь от осознания, что сам же и лишил нас этого «никогда». Отобрал целое «навсегда» и теперь не знаю, как с этим смирится.

И до этого-то дня выходило хреново, а теперь и вовсе не под силу. Принять, понять и сделать так, как она просит. Да что там, требует, чеканя побелевшими от злости губами своё холодное «ненавижу».

Она ненавидит, а я люблю… И ночью до самого рассвета лежу без сна, пытаясь договориться с собственным сердцем. Жаль, что оно к моим просьбам глухо и бьётся, как прежде рвано, выстукивая лишь ему понятную мелодию. До десяти утра – тоскливую, заунывную, а стоит кому-то настойчиво вдавить кнопку дверного звонка – быструю, как барабаня дробь.

– Я тебе Мишку завезла, ничего? – Нина мнётся на пороге, удерживая парня за руку, и торопливо отводит глаза от моей голой груди. – Думала, ты не спишь уже.

Я не сплю ещё, но делиться подобным с ней не решаюсь. Поэтому просто отступаю в сторону, позволяя мальчишке влететь в прихожую, и стягиваю с вешалки олимпийку, торопливо набрасывая её на плечи. Здоровую руку протискиваю в рукав, больную прячу за плотной тканью, неловко дёрнув вверх металлический бегунок.

Нина вновь находит глазами мои бледные щёки, я же вновь перекрываю собой порог. Это не дружеский визит и проходить внутрь женщина явно не планирует. Напротив, перехватывает лямку от спортивной сумки, болтающуюся на плече, и вымученно вздохнув, наклоняется, подхватывая с пола незамеченную мной переноску:

– Твои родители попросили, чтобы он пару дней с ними на даче провёл. Уж не знаю, пожалею ли, но я согласилась. Они вроде люди неплохие, – признаётся, нехотя, и ставит переноску на порог. – Только Мишка без Компота ехать отказывается. Говорит, кот без него скучать будет.

А моя мама и на слона согласится, лишь бы с внезапно обретённым внуком время провести. Потому киваю согласно, теперь принимая из её рук сумку с детскими вещами, и её на комод кладу.

– Там пара футболок, чистое бельё, и тёплый спортивный костюм, на случай если похолодает. На улице пасмурно, боюсь ливанёт…

– А сама ты куда? – хмурюсь, прекрасно зная, как именно Нина может провести эти несколько свободных дней, но прежде чем успеваю прочитать нотации, её звенящий злостью голос ловлю.

– Да уж не в винно-водочный! Я Саше еду помогать, – поясняет, теперь глядя прямо в глаза, и добавляет, слегка сощурившись, – Таня приболела. Сказала, несколько дней проведёт дома.

Отлично. Ведь пусть и выглядела Пермякова вчера слегка разбитой, даже Иванова понимает, что причина такого внезапного больничного, кроется явно во мне. Потому и молчит, давая мне время переварить услышанное, поэтому и выгибает бровь, всем своим видом говоря: «Видишь, ты не только нам с Мишей жизнь испортил. Ты всем приносишь одни разочарования». Говорит лишь холодными, как кусочки льда глазами, а я так отчётливо слышу её голос в своей голове, что непроизвольно сжимаю челюсть.

Чёрт, этому конца и края нет… Это беспросветная яма, в которую я лечу, но никак не могу достигнуть дна. Лишь таращусь в полёте в голубое небо, и наблюдаю за тем, как та же Нина стоит у края и терпеливо ждёт характерного хруста. А вместе с ней жду и я. Только, видать, не время ещё.

– Иди, – киваю в сторону лестницы, и продолжаю стоять у раскрытой двери. Стоять физически, а в собственных мыслях продолжаю падать даже тогда, когда она, наконец, уходит, а Мишка настойчиво дёргает меня за штанину домашних брюк.

Мелкий, капризный, и требовательный в своём желании добиться от меня ответа.

– На дачу поедем? – дует губы, пухлые, не в пример материнским, и упирается лбом в мою коленку. – Я хочу. И Компот хочет.

А мне в принципе без разницы, где дальше проводить этот день. Бессмысленный, как и все, что придут ему на смену, и на редкость хмурый, к обеду окончательно испортившийся зарядившим дождём. Мать радуется, когда косые капли обрушивают шквал холодной воды на её зелёные грядки, а отец, с тоской поглядывающий на подаренный Пермяковой спиннинг, вздыхает:

– Вот и порыбачил! Ванька, давай, что ли, в шашки сыграем? Раз на пруд нам сегодня не сходить! Я же Мишку хотел к рыбалке приобщать, а оно вон как… Чёрт-те что делается. Мать, что там синоптики обещали?

– Так похолодание. Две недели одни дожди! А у Танюшки нашей выездная регистрация… Как бы ни сорвалось! – сетует, оставляя в покое старенький тюль, прикрывающий натёртое до блеска окно, и рядом с отцом садится. – Вот и как они под дождём расписываться будут?