Чужая невеста. Истинная для дракона

11

Тьма проглотила меня целиком, стоило лишь сделать первый шаг за ржавую решётку.

Я опустила ногу, ожидая почувствовать твёрдый камень, но туфля ушла во что-то мягкое, склизкое, чавкающее. Следом хлынула вода. Ледяная, обжигающая холодом вода мгновенно залилась за тонкую кожу обуви, обхватила щиколотки мёртвой хваткой и поползла выше по подолу платья.

Запах ударил в ноздри с новой силой — концентрат гнили, застоялой тины и тысячелетней сырости. Желудок конвульсивно дёрнулся. Я зажала рот ладонью, подавляя рвотный позыв, и заставила себя сделать второй шаг. Потом третий. Потом четвёртый, и на четвёртом нога ушла глубже — вода хлюпнула выше колена, и холод вгрызся в бедро с такой силой, что из горла вырвался сиплый стон.

Свет от факела в коридоре стремительно таял за спиной, пока не превратился в жалкую оранжевую точку, а затем и вовсе исчез за изгибом трубы.

Я ослепла.

Темнота обрушилась разом — плотная, осязаемая, давящая на глаза, на кожу, на грудную клетку. Я инстинктивно вытянула руки вперёд и упёрлась пальцами в стену. Склизкая, покрытая толстым слоем мха и плесени поверхность. Мягкое, холодное, живое на ощупь. Провела ладонью вправо — вторая стена. Потолок нависал так низко, что я чувствовала его макушкой, если выпрямлялась в полный рост.

Труба оказалась гораздо уже, чем я представляла по плану Тарисы. Мои плечи почти касались стен с обеих сторон. Если раскинуть руки — упрусь в камень локтями. Пришлось согнуться, ссутулить плечи, втянуть голову.

— Гхарт побери эту идею, Элара, — раздался над самым ухом недовольный шёпот Шурша.

Во мраке зажглось тусклое бирюзовое сияние. Дух парил прямо передо мной, освещая жалкие полтора метра пространства. В этом призрачном свете вода под ногами казалась чёрной, густой, как дёготь. По её поверхности плавала пена — грязная, серая, пузырящаяся. На стенах в бирюзовых отсветах блестели длинные потёки слизи, стекавшей с потолка медленными каплями.

— Спасибо, Шурш, — выдохнула я, стуча зубами. Голос эхом заметался по каменной кишке водостока, возвращаясь ко мне искажённым, пугающим шёпотом. «Шурш-шурш-шурш...» — передразнили стены.

— Не за что. Я делаю это исключительно из страха, что ты тут заблудишься и помрёшь, а я останусь с твоим хладным трупом... Ой, фу! — дух брезгливо поджал лапы, зависнув повыше, под самым сводом. — Ты только посмотри на эту грязь! Я же испачкаю ауру!

— Ты же дух, у тебя есть аура?

— У меня есть чувство собственного достоинства! И оно сейчас пачкается!

Я сделала ещё один шаг, поскользнулась на невидимом камне и рухнула на колени прямо в ледяную жижу. Вода плеснула в лицо, залилась за воротник, хлынула ледяным потоком по груди, по животу. Я вскрикнула — коротко, зло. Острый выступ на дне распорол ткань платья и глубоко резанул по коже чуть выше колена. Боль вспыхнула яркой, обжигающей линией.

— Элара! — Шурш метнулся ко мне, освещая мои перепачканные, дрожащие руки.

— Я в порядке, — прохрипела я, хотя на глаза навернулись злые слёзы. Горячие, солёные. Они скатывались по щекам и падали в чёрную воду, смешиваясь с грязью.

Опираясь ободранными ладонями о склизкое дно, я заставила себя подняться. Кожа на ладонях горела огнём — гравий в саду оставил ссадины ещё раньше, а теперь грязная вода водостока безжалостно разъедала каждую трещину. Тёплая кровь смешивалась с ледяной жижей на пальцах, и в бирюзовом свете Шурша она казалась чёрной.

Я стёрла грязь с лица мокрым рукавом. Ткань пахла тиной и железом.

— В порядке она, — проворчал дух, плывя впереди. Его хвост раздражённо хлестал воздух. — Идеальный вечер. Идеальный! А ведь сейчас Кирс должен был делать пирожки с лесными ягодами. Я точно знаю, он мне обещал оставить три штуки. Тёплые. С хрустящей корочкой. Такие золотистые, с подтёками ягодного сока на бочках, и из них так пар идёт... — Он мечтательно прикрыл глаза, и свечение на мгновение стало ярче. — И камин в твоей спальне горит. Мягкий ковёр перед ним. Подушки. Засахаренные орехи в вазочке на каминной полке. Но нет! Мы ползём по канализации! Потому что у кого-то любовь!

— Замолчи, — процедила я сквозь стучащие зубы. — Пожалуйста. Или я утоплю тебя в этой же воде.

— Я бестелесный. Не утопешь даже если захочешь. Ха!

Он фыркнул, но замолчал. На целых десять шагов.

Свод становился всё ниже. Я чувствовала его затылком — шершавый, мокрый камень цеплял волосы, выдирая пряди из растрёпанной косы. Пришлось согнуться ещё сильнее. Спина ныла, мышцы между лопатками горели от напряжения. Вода поднялась до середины бедра. Тяжёлая шерсть платья впитала её, как губка, и теперь тянула вниз с силой мельничного жёрнова. Каждый шаг требовал усилия — я вырывала ногу из ила, переставляла, вырывала вторую.

Дышать было тяжело. Спёртый, мёртвый воздух давил на грудную клетку, на горло. Казалось, с каждым шагом кислорода становилось меньше. Стены сжимались. Потолок опускался. Миллионы тонн камня над головой вот-вот сомкнутся, раздавят, похоронят меня здесь заживо, в темноте, в ледяной воде, и никто никогда не найдёт...

— Элара. — Голос Шурша. Тихий, ровный. Без ворчания, без шуток. — Дыши. Медленно. Считай вдохи.

Я зажмурилась. Один. Два. Три. Вдох через нос — затхлый, вонючий воздух. Выдох через рот. Четыре. Пять.

— Стены на месте. Потолок на месте. Ничего не движется. Это просто труба. Старая, противная, вонючая труба, из которой есть выход. И мы до него дойдём, потому что я не собираюсь провести вечность в канализации. Тут даже крыс кормить нечем.

Я открыла глаза. Бирюзовый огонёк висел перед лицом — маленький, мерцающий, живой. Шурш смотрел на меня огромными глазами, и в них, под обычной ехидцей, пряталась тревога.

— Иди, — мягко сказал он. — Я впереди. Смотри на меня и иди.

Я пошла.

Метка на запястье пульсировала непрерывно, отзываясь тупой болью на каждый удар сердца Кайара. Он всё ещё дрался — я чувствовала это через связь: жар, ярость, вспышки обжигающей энергии. Рана на спине горела — его боль проступала сквозь мою, как кровь сквозь бинт. Он игнорировал её. Дрался, раненый, и думал обо мне — метка пульсировала тем особенным, ищущим ритмом, который я уже научилась узнавать. Он тянулся по связи, проверял, звал. А я уходила от него всё дальше, с каждым шагом вбивая в его грудь раскалённый гвоздь расстояния.

Я стиснула зубы. Не думать. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Каменные своды сужались и расширялись, как глотка каменного зверя. Труба петляла — левый поворот, правый, снова левый. Шурш нырял за каждый угол на разведку и возвращался с докладом: «Чисто. Ну, почти чисто. Там что-то плесневое на стене, очень подозрительное, но вроде не шевелится».

Вода менялась. То мелела до щиколотки, и я чувствовала под ногами твёрдый камень — скользкий, но надёжный. То снова поднималась, и дно уходило в мягкий, засасывающий ил. При каждом шаге он чавкал, и звук этот, помноженный на эхо, превращался в мерзкое, липкое бормотание, будто сотня ртов шамкала в темноте.

Время потеряло смысл. Минуты слились в одну бесконечную агонию холода и боли. Ладони кровоточили, ногти были сломаны о камни. Я перестала чувствовать пальцы на ногах. Всё тело превратилось в кусок дрожащего льда, которому приказали идти, и он шёл, потому что остановиться означало замёрзнуть здесь навсегда.

Вдруг где-то впереди раздался шорох. Множественный, суетливый, царапающий по камню звук. Десятки мелких когтей по мокрому камню. Скрежет. Писк.

— Шурш... посвети, — прошептала я, замерев. Вода плескалась у моих бёдер, и каждый всплеск казался шагом невидимого преследователя.

Дух нехотя усилил свечение. Бирюзовый свет выхватил из темноты каменный уступ в десяти шагах от нас. Он шевелился.

Десятки красных глаз-бусинок вспыхнули во мраке. Огромные, размером с хорошего кота, подвальные крысы. Они сидели плотной кучей, скаля жёлтые зубы, и смотрели на нас. Мокрая шерсть лоснилась в бирюзовом свете, длинные голые хвосты свешивались с уступа и покачивались над водой, как розовые черви. Одна из них — самая крупная, с облезлым хвостом и рваным ухом — мерзко пискнула и скользнула в воду, направляясь ко мне.

Паника ударила в голову, напрочь лишая рассудка. Я попятилась, едва не упав. В груди стало тесно, дыхание захлебнулось в собственном горле. Мокрые пальцы заскребли по стене, ища опору.

— Брысь! — рявкнул Шурш.

Он мгновенно раздулся в размерах — маленький серый комок вдруг стал втрое больше, заполняя собой половину трубы. Шерсть встала дыбом, каждая шерстинка засветилась отдельной бирюзовой искрой. Призрачная пасть распахнулась, демонстрируя два ряда острых, как иглы, клыков. Дух издал утробный, демонический рык — звук, которого я от него ещё ни разу не слышала. Низкий, вибрирующий, от которого вода пошла рябью, а стены завибрировали мелкой дрожью.

Крысы прыснули во все стороны с оглушительным визгом. Шум десятков крошечных когтистых лап эхом разнёсся по трубе, удаляясь, затихая. Та, с рваным ухом, взвизгнула и нырнула под воду, мелькнув розовым хвостом.

— Вот так! — гордо фыркнул Шурш, сдуваясь до прежних размеров. Свечение его заметно потускнело от потраченной энергии, но грудь он выпятил победно. — Знайте, кто тут высшее существо! Духи из каминов — грозные хищники, венец пищевой цепи! Пошли, Элара. Пока они не поняли, что я сегодня в невыгодной форме и слишком голоден, чтобы драться.

— Ты был великолепен, — я не сдержала нервного смешка. Он вырвался хриплый, сдавленный, и эхо разнесло его по трубе, превратив в странный, жутковатый звук.

— Я всегда великолепен, — отрезал Шурш. — Просто обычно мне некому это показывать.

Мы шли дальше. Труба делала длинный пологий поворот, и за ним стало чуть шире — стены разошлись на полметра, потолок приподнялся. Я выпрямила спину, и позвоночник хрустнул, отзываясь благодарной болью. Вода здесь была глубже — по пояс — но чище. Запах стал терпимее. Или я просто привыкла.

— Элара, — голос Шурша. Другой. Осторожный.

— Что?

— Впереди завал. Потолок обрушился. Проход есть, но...

Я увидела раньше, чем он договорил. Бирюзовый свет выхватил из темноты каменный завал — глыбы, рухнувшие сверху, перегородили трубу почти полностью. Между ними и поверхностью воды оставалась щель. Узкая, низкая, сантиметров тридцать — сорок.

Я остановилась. Уставилась на эту щель. На чёрную воду, блестящую в призрачном свете. На камни, нависающие сверху, тяжёлые, давящие, с острыми рваными краями.

Чтобы пролезть, нужно было лечь в воду. Лицом вниз. На живот. И ползти под камнями. В ледяной воде. В темноте.

Ноги отказали. Я привалилась к стене и медленно осела по ней вниз, пока вода не поднялась до груди. Зажала рот ладонью. Из горла рвался звук — то ли крик, то ли стон.

— Я не смогу, — выдавила я. Голос дрожал так, что слова рассыпались на куски. — Шурш, я не... я не могу туда лечь. Я застряну. Камни обрушатся. Я утону. Я...

Шурш подлетел вплотную. Завис перед моим лицом. Его бирюзовые глаза — огромные, серьёзные — смотрели прямо в мои. Без ухмылки. Без сарказма. Без обычной ехидной искорки.

— Элара, — сказал он тихо. — Послушай меня. Я пролетел туда и обратно. Щель держится. Камни легли крепко, они не сдвинутся. Длина завала — три метра. Три метра, Элара. Двадцать секунд, если ползти быстро.

— Двадцать секунд...

— Ты женщина, которая сбегает из замка дракона. Дважды за одну ночь. Ты ободрала руки до мяса в канализации и шла дальше. Ты отбила крыс одним взглядом. Ну ладно, крыс отбил я. Но ты стояла рядом и моргала с чувством, это тоже считается. Три метра тебя точно не остановят.

— А если застряну?

— Тогда я тебя вытащу.

— Ты весишь меньше кошки.

— Зато я упрямый. У меня зубы. Укушу за пятку и вытяну. Не самый героический способ спасения, согласен. Но действенный.

Я посмотрела на щель. На воду. На камни. Потом закрыла глаза и подумала о Валериане. О развалинах. О дожде в августе, о его руках, о его голосе. «Я спасу тебя, любовь моя». Он ждёт. Он ждёт меня прямо сейчас, и с каждой минутой, которую я трачу на страх перед камнями, его тревога растёт.

Ради него.

Я открыла глаза, выдохнула — и легла в воду.

Холод ударил по всему телу разом. От подбородка до пяток — сплошной ледяной ожог. Мышцы свело, дыхание перехватило. Я стиснула зубы так, что заныли челюсти, и поползла.

Камни сдавили плечи. Я втянула руки вперёд, упёрлась локтями в дно и подтянулась. Ил залепил лицо — густой, вязкий, воняющий гнилью. Я повернула голову набок и дышала ртом, жадно хватая воздух в сантиметре от поверхности воды. Камень над спиной давил — шершавый, с острыми выступами. Один из них впился между лопаток, прорывая ткань платья. Другой царапнул по затылку, и волосы зацепились, дёрнули голову назад. Я рванулась, оставив на камне клок рыжих прядей.

Тянулась. Скребла пальцами по дну. Ногти впивались в ил, срывались, ломались. Безымянный палец обожгло — ноготь сломался до мяса, и боль прошила руку до локтя. Из горла вырвался сдавленный стон, и я хлебнула воды. Солёная, тухлая жижа обожгла горло. Я закашлялась, давясь, захлёбываясь, отплёвываясь.

— Давай! — голос Шурша откуда-то спереди, из-за завала. — Ещё два метра! Полтора! Метр! Давай, Элара, руку сюда!

Я скребла дно. Локти горели. Колени горели. Весь живот горел от ледяной воды и острых камней. Грудь сжимало так, что рёбра трещали. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Камни отступали, расходились, и потолок поднимался, медленно, по сантиметру.

— Вот так! Ещё! Руку! Вот!

Камни отпустили.

Я вывалилась из-под завала, как пробка из бутылки, — хлюпнулась в воду, подняв тучу брызг. Перевернулась на спину. Потолок над головой — высокий, свободный, далёкий. Воздух — вонючий, тяжёлый, затхлый.

Я дышала. Хрипло, жадно, со всхлипами. Грудь разрывалась. Из глаз текли слёзы, и я их не вытирала — руки были в крови и грязи, и мне было всё равно. Я лежала в ледяной воде, в канализации, под замком дракона, и рыдала, как ребёнок, и самый вонючий воздух в мире казался мне самым сладким.

— Жива? — Шурш завис надо мной, заглядывая в лицо. Его свечение потускнело ещё сильнее. — Все пальцы на месте?

— Жива... — просипела я. — Пальцы... кажется, да.

— Героическая женщина, — серьёзно сказал он. — Безумная. Но героическая. Давай, поднимайся. Осталось немного. Я чувствую свежий воздух.

Я поднялась. Тело тряслось крупной дрожью, зубы стучали так, что челюсть ходила ходуном. Мокрое платье облепило кожу ледяным компрессом. Каждое движение давалось через силу — мышцы деревенели, суставы отказывались гнуться, пальцы на руках и ногах превратились в деревянные обрубки.

Но воздух менялся. Среди тухлятины и плесени пробивалось что-то живое — резкий, чистый запах мокрой листвы и влажной земли. Ветер — тончайшее дуновение, ледяное и свежее — тянулся по трубе навстречу, касаясь лица.

— Чувствуешь? — Шурш дёрнул ушами.

— Да.

— Выход. Скоро.

Вода мелела — по бёдра, по колено, по щиколотку. Дно стало твёрже. Потолок поднялся. Впереди — свет. Тусклый, серый, лунный. Он лежал на воде дрожащей серебряной дорожкой.

Последние метры. Руки вцепились в жёсткие, колючие плети плюща, закрывавшие выход из трубы. Я рванула их на себя, раздирая кожу в кровь, — и вывалилась наружу.

Вода обрывалась небольшим водопадом — метра полтора вниз, в каменную чашу, из которой вытекал ручей. Я не удержалась на краю. Ноги подломились, и я рухнула вниз, плашмя, в ледяную воду.

Удар. Холод. Темнота.

Я вынырнула, хватая ртом воздух, свежий, пахнущий мокрой корой, прелыми листьями и ветром. Он резанул по горлу, по лёгким, и я закашлялась, сгибаясь пополам. Течение подхватило, поволокло. Колени ударились о камни на дне. Руки заскребли по гравию. Я выползла на берег, на мокрый песок, на траву, на землю — настоящую, твёрдую, пахнущую осенью.

Свобода.