Чужая невеста. Истинная для дракона

12

Я упала на спину, раскинув руки. Небо — серое, затянутое тучами, без единой звезды. Но — открытое. Бесконечное. Без каменного потолка в сантиметре от макушки, без стен, сдавливающих плечи, без чёрной воды у подбородка.

— Элара, — Шурш приземлился рядом, на каменьЕго свечение едва теплилось ,как призрачный, умирающий огонёк. — Ты за пределами купола. Мы вышли.

Я засмеялась. Тихо, хрипло, с привкусом тины на губах. Смех перешёл в кашель, кашель в рыдание, рыдание снова в смех. Я лежала на берегу, мокрая, грязная, ободранная, в изодранном платье, с окровавленными руками и грязью в волосах, и смеялась глядя в серое небо, и мне было всё равно.

Шурш сидел рядом и молчал. Ждал, пока я отсмеюсь. Или отплачусь. Или и то, и другое.

Потом сказал:

— Вставай. Надо уходить.

Он был прав. Триумф длился ровно столько, сколько потребовалось, чтобы сделать следующий вдох.

Осенний лес обрушился на меня беспощадной реальностью.

Ветер здесь, на открытом пространстве у реки, был резким и злым. Он мгновенно прошил насквозь мокрое шерстяное платье, заставив меня зайтись в крупной, неконтролируемой дрожи. Зубы выбивали бешеную дробь. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, — бесполезно. Ткань была ледяной. Кожа под ней — ледяной.
С трудом заставила себя подняться. Ноги подгибались, как тростинки. Обернулась.

Замок стоял на холме за рекой — тёмная громада, подсвеченная затухающими пожарами. Северная башня в руинах, стена проломлена. Дыма стало меньше. Зелёное сияние вражеской магии угасало, сменяясь обычной темнотой. Купол над замком мерцал, затягивая трещины — восстанавливался, как рана, зарастающая коркой.

А передо мной — лес. Чёрный. Мокрый. Бескрайний. Старые деревья скрипели под ветром, их голые ветви тянулись к скрытой облаками луне, как скрюченные пальцы мертвецов.

— Р-развалины, — выдавила я. — Через лес. За р-рекой. Валериан ж-ждёт.

— Если он ещё ждёт, — буркнул Шурш.

Я посмотрела на него. Он отвёл глаза.

— Идём, — сказал он.

Первый шаг в чащу — и я провалилась по щиколотку в прелые мокрые листья. Они хлюпнули, холодные и склизкие, и запах прелости поднялся вокруг, густой, сладковатый. Темнота леса была другой, не такой, как в водостоке. Живой. Дышащей. Полной звуков — скрипов, шорохов, треска, хруста. Каждая тень казалась затаившимся стражником или диким зверем. Каждый звук — шагом преследователя.

Я шла, продираясь сквозь подлесок. Ветки хлестали по лицу, по рукам, по плечам. Цеплялись за мокрое платье, рвали ткань, оставляли царапины на коже. Корни выныривали из земли и подставляли подножки. Я падала. Поднималась. Падала снова. Колени были в глине и крови, ладони горели.

Холод забирался повсюду. Обвивал рёбра, сжимал горло, ледяными пальцами гулял по спине под мокрой тканью. Я тряслась крупной, неконтролируемой дрожью. Сжимала и разжимала кулаки на ходу, пытаясь разогнать кровь в пальцах. Бесполезно. Они давно онемели.

Шурш летел рядом. Его свечение стало совсем тусклым — мутным, дрожащим, как огонёк свечи на сквозняке. Магия, накопленная на орехах и пирожках Кирса, истекала по капле.

— Элара, ты посинела, — тревожно пробормотал он. — Губы синие. Пальцы белые. Это очень, очень плохие цвета для человека.

— Н-надо и-идти... — зубы стучали так, что слова разлетались на куски.

— Надо остановиться. Ненадолго. Вон, видишь — старый дуб, корни торчат, под ними сухо. Сядь. Пять минут. Иначе ты свалишься, и я не смогу тебя поднять, потому что я дух, а не подъёмный кран.

Я посмотрела на дерево. Старый дуб, раскидистый, с мощным стволом. Корни торчали из земли, образуя нишу. Земля внутри — сухая, прикрытая толстым слоем палых листьев.

Ноги подогнулись сами. Я сползла в нишу, привалилась спиной к стволу. Кора — шершавая, пахнущая мокрым деревом и грибами. Подтянула колени к груди, обхватила руками.

Дрожь усилилась. Такая сильная, что зубы лязгали, а мышцы ходили ходуном, будто по ним пропускали ток. Мокрая шерсть платья давила на тело, высасывая последнее тепло. Я вжалась в ствол и попыталась свернуться как можно плотнее.

Шурш тяжело вздохнул.

— Ладно. Прощайте, мои магические резервы. Привет, полная беспомощность и невидимость.

Он подлетел ко мне, опустился на колени и закрыл глаза. Его контуры размылись, шерсть превратилась в туман, и тёплое бирюзовое свечение медленно окутало мои плечи, шею, руки. Мягкое, пушистое, покалывающее. Будто кто-то набросил на меня плед, нагретый у камина, и этот плед был живым, дышащим, заботливым.

— Шурш... — я замерла. Тепло просачивалось сквозь мокрую ткань, согревало кожу, проникало в мышцы. Дрожь стала утихать — медленно, постепенно, по кусочку.

— Только не привыкай, — его голос звучал глухо, как из-за стены. Приглушённо и устало. — Я грозный дух высокого ранга, а не меховой воротник. Это последняя магия, Элара. Вся, до капли. Завтра я буду прозрачнее тумана и легче мыльного пузыря. Так что грейся, пока можешь.

Я уткнулась лицом в колени. Призрачное тепло обнимало, пульсировало вокруг плеч тихим бирюзовым коконом. Я дышала — глубоко, медленно. Зубы перестали стучать. Мышцы расслабились, и сразу навалилась усталость — тяжёлая, свинцовая, давящая на веки.

Лес шумел. Ветер качал кроны, голые ветки скрипели и стонали. Где-то далеко ухнула сова — протяжно, тоскливо. Капли дождя стучали по листьям, мелко и дробно. Ночные запахи — мокрая кора, прелая листва, грибы, сырая земля — обволакивали, баюкали.

— Элара.

— М?..

— Не спи. Поговори со мной.

— О чём?

— О чём угодно. О пирожках. О погоде. О том, почему герцогини не должны ползать по канализации.

— О пирожках, — я усмехнулась в колени. — Кирс... наверное, сейчас проснулся от взрывов. Испугался. Он же совсем мальчишка.

— Мальчишка, который печёт лучшие пирожки в герцогстве. Если Кайар его не уволит после этого бардака, я вернусь за пирожками. Тайно. По каминным трубам.

Тишина. Капли. Ветер.

— Элара.

— Что?

— Можно спросить кое-что?

— Спрашивай.

— Зачем тебе столько страданий ради мужчины, который даже не пришёл за тобой сам?

Я подняла голову. Бирюзовый кокон вокруг моих плеч мерцал ровным, усталым светом. Шурш сгустился внутри него — маленькая мохнатая тень с огромными глазами.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты проползла по канализации, — сказал он. Тихо, без ворчания, без привычного ехидства. Серьёзный Шурш, которого я слышала второй раз в жизни, и от этого по спине побежал холодок, который не имел отношения к погоде. — Ободрала руки. Протиснулась под обвалом в ледяной воде. Чуть не замёрзла. А он... он написал записку. Красивую, с завитушками и красивыми словами. И ждёт у развалин. Тёплый, сытый, в сухой одежде, у костра.

— Он устроил взрыв. Нанял магов. Рисковал...

— Он нанял кого-то, кто рисковал за него. Его маги взрывали стену. Его люди отвлекали стражу. А ты рискуешь сама. Своим телом. Своими ободранными, кровоточащими руками, Элара.

— Он граф, а не солдат! Он не может лично штурмовать замок дракона!

— Кайар босой, полуголый прыгнул через портал, чтобы тебя перехватить, — Шурш помолчал. — Получил осколок магии в спину. Истекал кровью прямо на тебя. Прижал к себе и закрыл собой. А ведь ты бежала от него. К другому.

— Это другое!

— Чем?

— Это магия! Истинность! Инстинкт дракона!

— Инстинкт дракона — прижать тебя к земле и утащить в пещеру. Закрыть собой от удара — это выбор. Осознанный выбор, Элара. Он мог уклониться. Мог поставить щит. Мог обратиться и смахнуть этот осколок хвостом. Но он выбрал лечь на тебя и принять удар спиной.

— Замолчи! — я выпрямилась. Злость вспыхнула в груди, горячая, яркая, колючая. Она была лучше холода, лучше усталости, лучше страха — она давала силы. — Замолчи, Шурш! Ты его защищаешь?! Ты защищаешь дракона, который украл меня с собственной свадьбы? Который запер меня в замке? Который решает за меня, как мне жить?!

— Я не его защищаю, — Шурш сгустился обратно в маленькое мохнатое тело. Сел мне на колено, тяжёлый и тёплый. Бирюзовые глаза смотрели прямо в мои, и в них пряталось что-то, похожее на боль. — Я тебя защищаю. От тебя самой.

— Мне нужен Валериан! Я люблю его!

— Ты любишь его образ, — тихо сказал Шурш. —Красивые слова, поцелуй в саду под дождём. Красивая картинка. Мечта. Но картинки не ползут по канализации ради тебя, Элара. Картинки не получают осколок в спину. Картинки не бьются в дверь кулаком от боли, когда думают, что ты не слышишь.

Последние слова ударили под дых.

— Замолчи! — Я сбросила его с колена. Шурш кувыркнулся в мокрые листья и замер, глядя на меня снизу вверх. —Ты ничего о нём не знаешь!

— Я знаю, что он не пришёл к стенам замка сам, — ровно ответил Шурш, отряхивая шерсть от листьев. — Я знаю, что он не ждёт тебя у реки, где ты можешь выбраться с ободранными руками, а заставляет тебя идти через тёмный лес, полный хищников, одну, по холоду, ночью, ещё много вёрст.

— Это конспирация! Безопасность!

— Безопасность — это быть рядом с тем, кого любишь, когда ему плохо. А он — далеко. В тепле. У костра.

— Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула я в тёмный лес. Голос сорвался, и эхо разнесло крик между деревьями. — Ты дух! Ты живёшь в камине и ешь орехи! Ты понятия не имеешь, что такое любовь!

Тишина. Долгая. Тяжёлая.

Шурш сидел в куче мокрых листьев. Маленький. Взъерошенный. Мокрый. Бирюзовые глаза смотрели на меня — и в них больше не было ни ехидства, ни сарказма. Только усталая, тихая печаль.

— Может, и не имею, — сказал он. — Но я знаю, что такое забота. Я полз за тобой по канализации. Я отпугивал крыс. Я открывал замки. Я грею тебя последней магией, и завтра я буду прозрачнее воздуха и бесполезнее мыльного пузыря. И я ничего за это не прошу. Кроме пирожков. Это считается, Элара? Это хоть чуть-чуть похоже на то, что ты называешь любовью?

Злость осеклась. Застряла в горле, как ком. Я смотрела на него — маленького, грязного, вымокшего духа с потухшими глазами и обвисшими крыльями, который отдал ради меня последнюю магию и сидел в мокрых листьях, дрожа от холода, — и слова кончились.


Я подняла Шурша из листьев. Он был мокрый, холодный, лёгкий. Я прижала его к груди и уткнулась носом в его слипшуюся шерсть. Она пахла сажей, канализацией и чем-то тёплым, живым — самим Шуршем.

— Считается, — прошептала я. — Прости. Прости, Шурш.

Он ткнулся мокрым носом мне в подбородок.

— Прощаю, — буркнул он. — Но пирожки с тебя. Целый противень. С ежевикой. И медовые коржики отдельно. И засахаренные орехи. И чтобы тёплые.
— Обещаю.

— И запомни, что я предупредил. Про Валериана. Запомни, ладно? Если я окажусь неправ, я съем свои слова с маслом и сахаром и запью молоком. Но если окажусь прав...

— Ты окажешься неправ, — твёрдо сказала я.

Шурш помолчал.

— Ладно, — ответил он. — Посмотрим. А теперь пошли. Тебе ещё через лес топать. А мне — лететь и нюхать каждый куст на предмет волков.

— Здесь есть волки?!

— Откуда я знаю? Я каминный дух, а не лесничий! Но на всякий случай буду нюхать.

Я поставила его на плечо. Он вцепился лапками в ткань платья и устроился, нахохлившись. Его свечение погасло окончательно — магия закончилась.