Чужая невеста. Сделаю своей

Глава 7. Чистое озеро

Рахман

Я видел, как она боролась со слабостью, со страхом, с гордыней. Видел, как пошатнулась, пытаясь казаться несгибаемой. Но когда она вдруг качнулась и глаза ее потеряли фокус, стекленея, в груди сжалось холодной пружиной.

Я оказался рядом в два шага, как раз, когда она начала оседать, как подрубленный молодой побег. Поймал ее не задумавшись, на чистых инстинктах.

Руки сами нашли точки приложения – одну под сгиб коленей, другую под спину.

Она весила ничтожно мало, будто полая внутри, эта тростинка в тяжелом, нелепом для гор платье. И в тот миг, когда ее хрупкий стан полностью лег на мои руки, а голова беспомощно откинулась к моему плечу, мир для меня резко разделился на две половинки.

Я замер, не в силах пошевелиться, боясь сломать. До этого в моих мыслях еще теплилось твердое желание: отпустить ее,найти выходы. Но в ту секунду, когда я почувствовал тепло ее тела сквозь ткань, услышал короткий, прерывистый выдох у своего виска и уловил тонкий, нежный запах – не духов, а просто чистоты, как у горного цветка, – все сомнения испарились.

Нет. Не отпущу.

Она теперь моя, и точка. Та, что попала в мои руки по воле судьбы, не должна уйти к другому.

Я отнес девушку на кровать. В момент, когда пришлось опускать ее на подушку, растянулся.

Не хотелось спешить, расставаться с этой ношей. Ее лицо, лишенное сейчас гнева и страха, было поразительно прекрасно. Совершенные, будто выточенные черты, густые ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки. Такое спокойное, безмятежное. Хотя в момент возмущения она вспыхивала праведным гневом, лицо ее ожившее, полное огня было ничуть не менее прекрасно.

Не удержался, прежде чем убрать руки, я костяшками пальцев едва коснулся щеки. Кожа, как лепесток, прохладная и невероятно нежная. Ее веки прикрывали глаза. Скорее озера. Именно так. Глубокие, чистые горные озера, в которых, кажется, отражается само высокое небо. Такой редкий, пронзительный цвет среди девушек наших мест.

Я отошел от кровати купируя соблазн прикоснуться еще и тут мой взгляд упал на ее ноги.

Прекрасные туфельки на ее ножках – белоснежные, на высоченном, тонюсеньком каблуке, какие носят на городских праздниках. Они кричаще чуждо смотрелись на фоне грубо застеленной кровати. И так же нелепо, неудобно были скрючены ее ступни, ноги согнулись под неудобным углом, оттянутые тяжестью каблуков. Даже без сознания не возможно расслабиться в таком положении.

Внутри что-то дрогнуло. Оставить обувь значило оставить ее в этом неудобстве, в этой чужеродной, ненужной здесь красоте, которая давит и мешает.

Снять означало переступить еще одну черту. Коснуться ее, пусть и через тонкую ткань туфель, еще интимнее.

Я замер в сомнениях, будто перед сложной дилеммой, а не простым действием.

Наверное, настолько бережно, разряжают только мину. Я коснулся ткани мыска, тонкой и податливой. Снял сначала одну, потом другую. Поставил их аккуратно рядом, у подножья кровати – два маленьких, хрупких островка цивилизации в моем суровом мире.

Две ножки, освобожденные, разом разогнулись, и я увидел тонкие, изящные щиколотки, на которых еще отпечатались красные полосы от ремешков.

Меня пронзило острое, почти болезненное чувство чего-то неприкосновенного, что я нарушил. Я тут же, резким движением, поправил сбившийся подол ее тяжелого платья, скрывая обнажившуюся кожу. Не мне на это смотреть. Не сейчас. Не так.

Девушка вела себя странно с самого начала как очнулась. Запуганная, словно загнанная лань.

Брат мой, Умар, виновник этого треша, привезший девушку, только и смог сообщить, что зовут ее Сумайя.

Сумайя. Красивое имя для красивой девочки.

Видно же, что молода, невинна. Ей бы ровесника в мужья, жизнь в достатке и веселье, а не прокаженного горного волка вроде меня.

Сказать, что женюсь на ней – это не ложь. Это единственный способ оградить ее от злых языков и пересудов, которые уже, наверное, клубами вьются внизу, в долине. Даже если с ее родственниками, гордым семейством Дикаевых, не удастся договориться с первого слова, брак спасет ее честь.

Умар… Брат себе на уме. Глупец, догадался привезти ее, создав столько проблем. Знал, что, увидев ее здесь, в этих стенах, я уже не смогу отказаться. Не смогу сделать вид, что ничего не произошло.

Мысль, что Сумайя может быть беременна, пронзила как нож. Все планы, все мои твердые намерения превратились бы в пыль. Пришлось бы везти ее обратно немедленно. И жить с отвращением от одной мысли: ее пытались сплавить, скрыть позор, отдав жениху уже запятнанной.

Но старая Айнур, лукаво подмигнув, развеяла мои опасения:

“Дева чиста, хозяин. От страха и голода бедняжка. Позора на ней нет”.

Потом отчитала меня за вынужденную голодовку моей гостьи и “невесты”.

А девочка действительно тростиночка, хрупкая такая,защищать ее от невзгод и беречь.

Айнур была права. Я вспомнил, что эта бедная девочка с тех пор, как переступила мой порог, не съела ни крошки – только пыжилась, пыталась воззвать к моей совести и чести. Смешная, наивная. Даже если бы я в тот же миг развернулся и отвез ее обратно родителям, клеймо позора уже не смыть. Сорванная свадьба, ночь в доме чужого мужчины… Кто теперь возьмет ее? Останется она в девках, печальным придатком в доме отца, предметом шепотков и пересудов. Даже если Дикаевы будут молчать, семья того жениха, уж точно подняла скандал на весь город.

Нет. Лучше уж этой перепуганной девочке пережить весь этот шум и поток грязи здесь, в горах, где даже простые новости доходят с опозданием, а уж людская молва и вовсе теряет силу, разбиваясь о скалы.

Как смог, попытался объяснить ей это. Что здесь, со мной, ей будет лучше, безопаснее, спокойнее. Под моей защитой. Но что то опять пошло не так. Не обладаю я красноречием, говорю все на прямую.

Она, конечно, вывела меня сначала своим упрямством. Дошло до того, что я вспылил, бокал об стену разбил… Но вся эта ярость ушла, испарилась, как только она вновь открыла глаза.