Чужая земля

Глава 24

В доме, запомнившемуся мне по прошлому разу шумом и множеством народа, царила гулкая и тревожная тишина. Я еще когда только за дверную ручку взялась, подумала, что она неприятно липкая. Как будто в доме нет хозяйки. А ведь жена оружейника мне показалась женщиной весьма опрятной. Да и взрослая дочь... Увы, все мы задним умом крепки. К интуиции надо заранее прислушиваться, а не, когда в грудь упирают острие копья. И еще пара стражников, поигрывая мечами наголо, заходят с двух сторон.

— Кто такая? Что надо? — притворно грозно поинтересовался копейщик. Хорошо, что на мне кольчужка, а то б опять дыр в одежке наделал.

Не узнал, значит. Это плюс, можно попытаться выкрутиться.

— Так это… Лук хотела купить. И запас стрел обновить. Охотничьих… — уточнила на всякий случай.

— Лук говоришь… — прищурился тот, приглядываясь внимательнее.

Освещение в комнате было неважное, да и я голову к окошку не поворачивала. Шлем тоже не снимала.

— Гм… Могу поклясться Троицей, что я тебя где-то раньше видел…

— И не ошибешься… Взять ее!

А вот этот голос я никогда не спутаю ни с чьим другим. Святоша!

«Меч!»

Оружие само прыгнуло в руку, но на ней тут же повис один стражник, а второй схватил за левое предплечье. Копейщик тоже нажал сильнее. Кольчуга задержала жало, но сам кончик острия все же проколол кожу.

— Не балуй, девка! — прикрикнул строго. — А то без глаза оставлю.

Ничего не попишешь, сила солому ломит, а плетью обух не перешибешь.

— Попалась, голубушка! — вышел из тени аббат. — Свяжите ее, да покрепче!

Дождался, пока стражники выполнят приказание, сам проверил узлы и только после этого продолжил:

— Почему-то я был уверен, что мы еще свидимся. Здравия желать не хочу, ни к чему оно тебе, блудная дочь… А вот что рад встрече, скрывать не стану… Да и господин бургомистр, думаю, тоже весьма обрадуется. Должок за тобой имеется… Он же тебе поверил… А ты обманула их светлость в самых добрых и искренних чувствах. Еще и унизила. Такое оскорбление ни один мужчина в мире не простит. Лучше б ты его убила, чем опозорить столь мерзко…

С этого места, хотелось бы узнать подробнее, потому что я ничего не поняла. Чем это же я так сильно оскорбила пьяного борова? Тем что ушла не попрощавшись? Я же ему даже в рожу не плюнула, хоть и хотелось. Да только какой смысл, если он лыка не вязал? Все равно б ничего не понял.

Но, прямо сейчас спросить не удалось. В дверь постучали, и стражники, повинуясь знаку, поданному его преосвященством, ловко сунули мне в рот кляп. После чего оттащили в сторону и заняли исходную позицию.

Стук повторился.

— Открыто, входите… — пригласил аббат.

Петли скрипнули, створка качнулась в сторону, и порог переступил молодой рыцарь.

Рыцарь — потому что почти в полном доспехе, еще и с каким-то гербом на панцире. А молодой — потому что шлем держал в руке, предоставляя возможность всем желающим полюбоваться его розовощекой и безусой юношеской физиономией.

— День добрый вашему дому, — поздоровался от вежливо, подслеповато щурясь, как сделал бы любой человек, шагнув с дневного света улицы в полутьму помещения. — Могу ли я увидеть мастера Веста? Господин Корнелиус говорил…

— Каждый, кто приходит с вестью от господина Корнелиуса, желанный гость… — вышел навстречу аббат. — Как поживает мой друг? Он передал записку или только на словах велел кланяться?

— Я не совсем это имел… — начал было отвечать рыцарь, но глаза его уже привыкли к темноте, и он увидел меня. Во всей красе, естественно. Связанную и с заткнутым ртом. — А что здесь, собственно…

— Взять! — рявкнул аббат, и стражники набросились на новую жертву. — Схватить!

Но в этот раз им пришлось иметь дело не со слабой и беззащитной девушкой. Священник еще приказ отдавать не закончил, как рыцарь одним движением нахлобучил на голову шлем, а второй схватился за копье, пытавшееся поцарапать герб на его панцире. Рывок, толчок, пинок, шаг вперед и еще один пинок… в голову, сбитого с ног копейщика.

Я никогда не думала, что в полном готическом доспехе можно двигаться с такой грациозностью и ловкостью…

Великолепный пируэт, не каждому танцору впору, и кулак в латной перчатке с лязгом впечатывается в шлем одного из мечников. Стражник издает неприличный звук и валиться на пол. Второй успевает нанести удар, но чтобы смять такие латы нужна булава или секира. Легкий одноручный клинок лишь бессильно скребет хорошо прокованное железо.

А рыцарь, словно позабыл о своем оружии, треснул и этого кулаком. Впрочем, чем это нежнее удара тою же булавой, лично я затрудняюсь ответить. Присоединившийся к валяющемуся на полу товарищу, стражник тоже вряд ли заметил разницу.

На ногах, не считая меня, оставался только аббат. И когда рыцарь развернулся к нему, священник вскинул руку и пафосно изрек:

— Остановись, безумец! Ты хочешь поднять длань…

Но хорошо поставленный удар правой, отправил в нокаут его раньше, чем аббат закончил воззвание.

— Уже поднял… — рыцарь огляделся и, не найдя больше противников, снял шлем. — Прошу прощения, сударыня, что не сразу пришел вам на помощь, но вы сами видели, что только эти мужланы помешали мне исполнить рыцарский долг не медля.