Чужие чувства: в погоне за собой

4. Затишье перед бурей.

Чон Чонгук.

Неизвестность пугает. Мы слепы перед неизбежным, скрыто веря в то, что всё наладится. В воздухе витает неопределенность, привычный нам мир рушится на глазах. И мы ничего не можем с этим поделать. Руку пронзает острая боль — и я жмурюсь. Наши худшие опасения становятся явью.

Чимин посмеивается надо мной всю дорогу, точнее над моей невнимательностью и «побегом» доктора Кан Чохи. Он-то разглядел её имя на халате, куда мне до него. Параллельно он спрашивает, откуда я её знаю, но, конечно, не из любопытства. Я понимаю, что он просто хочет отвлечь меня от навязчивых мыслей.

— Как ты это делаешь? — отмахнувшись от потоков его попыток отвлечь меня, не сдерживаюсь я.

— Что именно? — не понимает он.

— Остаёшься спокойным в такой ситуации, — мой голос дрожит. Если бы всё было не так серьёзно, Юнги не стал бы уходить, это знают все. Но Чимин, почему-то, будто пытается убедить меня или себя, что всё хорошо.

— А что изменится? — Чимин вдруг перестаёт улыбаться и серьёзно смотрит на меня. — Что изменится, если мы все поддадимся моменту? Считаешь, никто этого не понимает, а Юнги? Слушай, — он вдруг перестраивается и останавливается у обочины. До загородного дома Джина остаётся пару километров. — Для Юнги сейчас в самую последнюю очередь нужны наши переживания; поддержка — да, тревога — нет. Как думаешь, что он почувствует, увидев твою руку? — Пак облокачивается на руль и выдыхает, словно ему нужна передышка.

Мы сидим в машине в тишине, глядя, как снежная метель засыпает дорогу. Я перевожу взгляд с окна на свою перебинтованную руку с парочкой засохших капель крови и вздыхаю. Чимин прав: лишние волнения ни к чему.

В природе существует феномен, который в народе называют «затишье перед бурей». Существует такая же закономерность и среди людей: за хорошим всегда следует что-то плохое. Я никогда не задумывался об этом всерьёз, но именно сегодня была замечательная, ясная погода, и именно сегодня мы утвердили песни для моего будущего альбома.

Подготовка к выходу альбома всегда занимала много времени. Начиная с написания текста песен, самой музыки, далее проходит процесс аранжировки, утверждения, съемок клипов и фотосессий, рекламы и многих других моментов. В лучшем случае ближайшие полгода предполагали усиленную подготовку к его выпуску, и даже при всех оптимистичных прогнозах в последний момент проект могли заморозить на неопределенный срок, и, возможно, выпустить позже.

Мы сталкивались с заморозкой некоторых песен. Чаще всего они могли не пройти по ряду причин, и даже причина «не подходит по концепции» уже была достаточно серьёзной для отказа. Однако мы давно перестали обращать внимание на такие вещи; во всяком случае, времени на раздумья не было. Сразу после планёрки мы отправлялись на съёмки какого-то шоу, где улыбались, словно полгода нашей работы не канули в Лету всего несколько часов назад.

Это утверждение означало, что половина работы была сделана и альбом плавно перешёл из статуса в планах в статус в процессе, что для артиста значило хорошие новости, даже отличные. А о том, что будет после, мы старались не думать, чтобы не забивать голову пустыми тревогами.

В процессе переговоров о новом альбоме присутствовали и Джун с Тэхёном. Намджун был одним из решающих, а Тэхён пришёл просто потому, что умирал со скуки, ведь в итоге довёл своего менеджера до состояния «мы расходимся до тех пор, пока ты не обдумаешь своё поведение». Конечно, о таком со стороны Тэхёна и речи не шло, но менеджер очень старался, чисто психологически.

— Ты же понимаешь, что если так пойдёт, тебе поставят Юми? — я присел рядом с ним на диван и спросил полушёпотом, пока Джун с остальными проигрывали одну и ту же песню в десятый раз подряд. — Или это твой изначальный план? Хочешь лишиться голоса?

— Небольшое уточнение: её голос тоже не задержится, — хмыкнул он, довольно ухмыляясь. — В наших раздорах было хоть что-то увлекательное, с ней не было скучно.

— Ты же помнишь, что именно из-за ваших размолвок её и перекинули к Юнги? — усмехнулся я, вспоминая их последнюю битву. — Знаешь, как накалилась обстановка и как облегчённо все выдохнули, когда вы просто прошли мимо друг друга?

— В этом вся прелесть, — заиграл он бровями, улыбаясь, — как я и говорил, с ней было не скучно.

— Ладно, — закатил я глаза, — что на этот раз?

— Случайно забыл его на съемочной площадке, — обречённо вздохнул он, — кто же знал, что его крышу сорвёт?

— Который раз? — это уже стало рутиной.

— Пятый, — пожал плечами Тэ, — за месяц, но кто считал?

— Действительно, — перевёл я взгляд с Тэхёна на приближающегося Джуна, — мог бы уже привыкнуть, — обращаясь к лидеру:

— Что там?

— Всё хорошо, — кивнул Джун, садясь рядом. — Что с песней, которую вы с Юнги готовите?

— Выйдет отдельно, — пожал я плечами, — как секретный трек в альбоме.

— Решение принимали вместе с Юнги? — задумался он. — А что, мне нравится, это можно устроить. Я поговорю с продюсером. А с тобой что? — обратился он к Тэ.

— Ушёл в самоволку, — подмигнул он с довольной улыбкой. — Отдыхаем.

— Самоволку, значит? — нахмурился Джун. — Поговорить надо, — он поднялся с дивана и, остановившись у двери, обернулся. — За мной.

— Тебе не кажется, что жизнь порою несправедлива? — шепнул мне Тэ, прежде чем пойти за Джуном. — Крышу сносит у другого, а влетает за это мне.

— Может, это из-за того, что благодаря тебе он и вышел из себя? — спросил я, смеясь, глядя на задумчивое выражение его лица.

— Это всего лишь детали, — покачал он головой, вставая с дивана, — факт: жизнь несправедлива.

Я всегда восхищался Ким Тэхёном. Из всех нас только он мог балансировать между образом и собой. Мы все пошли на определённые жертвы перед дебютом и после него, отказываясь от всего: детства, времени, личной жизни и того, что называют свободой. Все знали, на что идут, но не осознавали, насколько огромны эти жертвы, когда стоишь у пропасти и пытаешься найти себя. Чужие голоса заполняли всё вокруг, вытесняя тебя самого. И там, где-то впереди, шёл Тэхён, ярко улыбаясь и поступая по-своему. Нет, его игривость и порой безрассудство не были показателем его бунтарства. Пусть все сходили с ума, пытаясь его усмирить, пусть на него кричали со всех сторон — это было неважно, ведь он оставался самим собой. Отказываясь от всего, он не отказывался от самого себя, и мы все это понимали.