Чужие люди

Чужие люди

Оранжево-желтый луч ползет по узорчатым обоям. Ладонь приложишь и чувствуешь кожей выпуклые, шероховатые цветы и апельсины.

Я протягиваю руку и веду пальцем по завитушкам, по заостренным листьям, тонким веточкам. Стена немного прохладная и пальцы останавливаются, пытаются вобрать в себя всю эту прохладу.

Мне нестерпимо жарко. Температура под сорок. Одеяло тонкое, потому что совсем без одеяла нельзя, сразу колотит от озноба. Веду пальцами дальше. Больше заниматься нечем. По телевизору идет фильм, который я видел уже сотню раз и решил, что смогу посмотреть сто первый, но надоело на десятой минуте. Наизусть знаю все диалоги. Я честно пытаюсь заснуть, но стоит провалиться в дрему, как мне видится чья-то белая голова без лица. Она смотрит на меня через дверной проем и ухает по совиному. Потом голова появляется из-за штор и говорит:

— Ку-ку.

Мне делается страшно и дурно от накатившего ужаса, я распахиваю глаза и с облегчением выдыхая. Почудилось. Мама разговаривает по телефону на кухне. Болтает с кем-то обо мне.

Потом она принесет мне жиденькое картофельное пюре, чтобы не пить на голодный желудок таблетки. Есть совершенно не хочется. После пюре будет чай с нарезанными в него дольками апельсина и лимона, кусочками яблока. Черный, крепкий, в прозрачном заварочном чайнике. И я буду смотреть на полусолнца мандаринов, красную кожицу яблок, которая от заварки станет почти что бурой.

Закатный свет заливает комнату, как ржавая вода заполняет собой цистерну со стеклянными стенками, и почему-то в цистерне той плавает мой диван, трещит телевизор, глядя на тонущего меня экраном с помехами.

Кажется, что сувенирные статуэтки смотрят на меня с жалостью, часы словно приглушают тиканье. Пахнет бабушкиными духами. Гвоздичными, пряными. Мыльными и пыльными одновременно. Мама каждое утро наносит несколько чайно-желтых капель на запястья, мажет за мочками ушей и самую малость — на затылочную впадинку под волосами. Запах странный, но я его считаю донельзя уютным. Особенно славно он раскрывается, когда мама заходит с мороза в прихожую, торопливо снимает шарф, стряхивает снег с каштановых волос, улыбается, разувается. Молния на сапогах вжикает вниз, мама распрямляется, отправляет пальто в шкаф, сама становится перед зеркалом. Торопливо хватает расческу, немного растирает щеки и румянец на них становится только сильнее.

Я снова провожу пальцами по обоям. Раздается тихий «шурх». Не от моего соприкосновения с темно-коричневой обоиной, потемневшей от времени, а от того, что в соседней квартире кто-то тоже ведет рукой по стене. Конечно же, стены не настолько тонкие, чтобы это расслышать, потому я списываю появившийся звук на помутнение рассудка из-за тридцати девяти с половиной.

Дремота наваливается большим плюшевым котом, смежает мне веки мягкой лапой. Тело расслабляется и тонет в кровати, внезапно ставшей вязкой. Мне снится отзеркаленная квартира. Если наша кухня находится справа от прихожей, сразу прямо большая комната, слева по коридору ванная и крохотная спаленка, в которой лежу я, то здесь все с точностью до наоборот.

Я иду по темноте сразу в спальню. Под моими ногами скрипят старые доски. Пол немного пружинит, обои отходят от стен, оголяя потрескавшуюся штукатурку. В спаленке у стены навалена куча гниющего тряпья. Мне почему-то хочется разобрать эту кучу. Но тряпье оживляется, едва я подхожу чуть ближе. Понимаю, что за тряпье я принял кого-то сгорбленного, прислонившегося к стене. Из кучи поднимаются две тонкие черные ручки и начинают карябать стену. Пальцы цепляются за отслоившиеся обои, тащат их вниз. Получается тот самый «шурх». Куча тряпья начинает возиться, из нее появляется серое лицо. Как будто вылепленное из глины, на щеках и лбу даже имеются вмятины от рук скульптора. Глаз нет, две прогалины. Носа тоже не имеется. Но есть рот. Он растягивается широко-широко, оголяя почерневшие зубы-иголки.

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Постель подо мной мокрая от пота. Пододвигаюсь к краю кровати, укутываюсь в одеяло и опускаю ноги на пол. Иду до кухни и мама поворачивается ко мне.

— Подожди минутку, — говорит она в трубку. — Ты чего?

Изумленно смотрит на меня. Потом изумление сменяется испугом.

— Почему босиком? — ахает мама. — Я перезвоню.

Мама кладет телефон на стол, идет ко мне. Обеспокоенно заглядывает в глаза, щупает мягкой ладонью лоб. У меня не получается ничего сказать. Врач неотложки, хмурый мужчина, проходит в комнату, ставит возле кровати чемоданчик и неожиданно его лицо становится добрым, глаза лучатся радостью.

— Ну-с, — деловито произносит доктор приятным голосом, — что же мы так разболелись, юноша?

Голос низкий, чуть-чуть хриплый. Мне не хочется говорить, но вяло рассказываю о том, что недавно катался с горки вместе с друзьями, потом играли в снежки и строили ледяную крепость. Вокруг расставили снеговиков, чтобы они охраняли крепость в наше отсутствие. Врач внимательно слушает, обследует меня. Мама стоит в дверях и мне кажется, что она вот-вот расплачется.

После укола становится очень легко и хорошо. Я с удовольствием съедаю порцию пюре, устроившись в мягком кресле. Мама меняет постельное белье. Фильм давно закончился и теперь крутят мультфильмы. Снова начинает клонить в сон. Мама забирает тарелку, уносит на кухню, возвращается, укладывает меня в кровать. Я обнимаю ее за шею и зарываюсь лицом в волосы. Запах духов смешался с шампунем, теперь он и гвоздичный, и горько-миндальный. Cтараюсь запомнить его получше.

— Посидишь со мной? — шепотом спрашиваю у мамы и она кивает, улыбаясь.

Сначала, правда, уходит на кухню. С возвращением чувствую табак и холод. Выходила на балкон покурить. Мама гладит меня по голове, засыпаю.

***

Снится, что встаю и выхожу в подъезд. Лампочки горят тускло, мигают, грозясь вот-вот погаснуть. Стены в черной плесени. Иду к двери соседской квартиры. Она испещрена трещинами, такими, какими покрывается земля в долгую засуху. Дверная ручка проржавела, а из замочной скважины сыпется песок. Заношу руку и стучусь. За дверью проносится едва уловимый «шурх», что-то щелкает. Вижу в дверном глазке свет.