Чужое имя, своя судьба

Глава 9

Я моргнула, чувствуя себя совершенно сбитой с толку. Чему он рад? Моему присутствию? Тому, что застал барона в таком состоянии? Тому, что его предчувствия подтвердились?

Он продолжал довольно приветливо, даже с лёгкой весёлостью разговаривать, но при этом его руки уже лихорадочно шарили в огромной, побитой жизнью кожаной сумке-саквояже, которую он принёс с собой. Сумка была настолько большой и набитой, что казалось, в ней можно спрятать небольшого телёнка. Мужчина суетливо переворачивал содержимое, издавая шуршащие и звенящие звуки, и в какой-то момент даже как-то смешно засунул в саквояж обе руки по самые локти, почти нырнув в него головой.

Я наблюдала за ним, заворожённая этой суетливой энергией, которая была полной противоположностью сосредоточенности барона. Незнакомец казался персонажем из другой пьесы, внезапно ворвавшимся на сцену.

Наконец, его лицо озарилось торжеством. Он вынырнул из сумки, улыбаясь во весь рот, и с победным видом извлёк на свет маленькую склянку из тёмного стекла, размером с палец.

— Держи! Быстро под язык! — произнёс он, протягивая флакончик барону. Его тон оставался неизменно добродушным и весёлым, но при этом абсолютно безапелляционным, не допускающим и мысли о неповиновении. В его голосе звенела такая уверенность, что ослушаться его было просто невозможно.

Арсений Петрович, который до этого лишь тихо страдал в кресле, теперь открыто продемонстрировал своё недовольство. Он снова закатил глаза и мученически, сдавленно выдохнул воздух, полный горечи и резигнации. Тем не менее взял из рук доктора щепотку порошка измельчённой травы, который тот высыпал ему на ладонь и нехотя отправил его под язык.

— Оттого что будешь использовать лекарство, менее мужественным ты не станешь! — ехидно сообщил доктор, наблюдая за тем, как барон принимает снадобье. Казалось, он получал искреннее удовольствие от того, что заставляет своего упрямого друга заботиться о себе. А увидев, что Арсений Петрович собирается что-то возразить, категорически добавил, подняв палец:

— Давай, посиди немного и помолчи. Тебе сейчас не до споров.

Он обернулся ко мне, выпрямился и представился с новой волной доброжелательности:

— Антон Павлович. Местный лекарь и давний друг этого вот… кхм… несносного барона. — Он снова улыбнулся, и улыбка была искренней, располагающей. — А вы, милая леди?

Он протянул свою широкую, тёплую ладонь, ко мне как будто для рукопожатия. Я рефлекторно протянула свою в ответ — привычный жест в мире, из которого я пришла. Но Антон Павлович не пожал мне руку. Вместо этого он склонился над моим запястьем и запечатлел на нём лёгкий, почти невесомый поцелуй. Жест был столь неожиданным и старомодным, что я на миг растерялась.

Представиться в ответ не смогла, потому что Антон Павлович тут же снова переключил своё внимание на барона, как будто и не ждал моего ответа вовсе.

— Ну? Доволен собой? — продолжил он отчитывать барона, его тон снова стал строгим, но теперь в нём была ещё и нотка беспокойства. — Не мог дождаться меня? Зачем нужны такие подвиги, Арсений! Ты же не юноша уже! — Он явно был обеспокоен состоянием друга, несмотря на всю свою показную суровость.

Арсений Петрович, сердито глядя на неугомонного друга, наконец, смог открыть рот. Порошок под языком мешал говорить членораздельно, и его слова прозвучали немного невнятно, с призвуком сдавленного протеста:

— Валентин… приезжал.

При упоминании этого имени энергия Антона Павловича будто немного схлынула. Его лицо стало серьёзнее, а взгляд помрачнел.

— Ааах… — протянул он тихо, — Ну, это многое объясняет. Очень многое…

Я сидела и наблюдала за этой парочкой. С первого взгляда было ясно, что их связывает не просто знакомство, а долгая, крепкая дружба, та, что выковывается годами, если не десятилетиями. И эта дружба позволяла доктору не просто предлагать помощь, а буквально навязывать её, игнорируя любые попытки сопротивления. Антон Павлович болтал без умолку, сыпал шутками, порой довольно ехидными, балагурил, создавая вокруг себя пузырь почти абсурдной нормальности посреди напряжённого разговора, но при этом ни на секунду не выпускал барона из поля зрения. Его взгляд постоянно возвращался к Арсению Петровичу, оценивая цвет лица, напряжение плеч, частоту дыхания. Он не просто командовал — он жёстко руководил состоянием друга.

Только тогда, когда удостоверился в том, что больной принял лекарство и теперь, морщась от, видимо, горького или невкусного порошка, смиренно сидит молча, отсчитывая положенные минуты действия лекарства, Антон Павлович наконец немного успокоился и перевёл взгляд на меня.

— Пять минут. Нужно всего пять минут, чтобы порошок травы аммония подействовал и купировал приступ. А пока поговорим на отвлечённые темы. Не всё же о делах скорбных, — без остановки продолжил Антон Павлович. — Сегодня встретил Прохора. Ты знал, что в порт вернулся корабль графа Баянского?

Я украдкой наблюдала, как барон закатывает глаза — видимо, этот граф был частой темой их разговоров. Сам же доктор даже не ждал ответа, с энтузиазмом продолжая:

— Так вот, оказывается, в этот раз поездка у них была крайне неудачной. В середине пути до Криспия приключился с ними шторм и большая часть товара погибла, — доктор покачал головой, изображая сочувствие, но в глазах плясали лукавые огоньки.

Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться этому явному лицемерию. В моём мире так откровенно злорадствовать считалось дурным тоном, но здесь, похоже, правила были иными.

— Делать было нечего, и поэтому на деньги от продажи оставшегося товара они купили каких-то фруктов в надежде у нас их выгодно сбыть. Да не задалось с этим, — он язвительно похихикал, и я невольно фыркнула в ответ, тут же смутившись своей несдержанности.

Антон Павлович бросил на меня одобрительный взгляд, явно довольный реакцией, и продолжил с новым энтузиазмом:

— Народ у нас очень настороженно воспринял новинку и не спешит покупать. А фрукты портятся. Мне кажется, что граф скоро сам будет готов приплатить тому, кто заберёт залежавшийся товар, — закончил он и вдруг подмигнул мне. — Я, конечно, не злорадствую, но и сожалеть не буду. Этот граф — плохой человек.