Чужое имя, своя судьба

Глава 10

В своей шумной манере Антон Павлович вдруг хлопнул в ладоши, отчего я вздрогнула.

— А что это мы сидим, как сычи в полумраке? — его голос гудел, отгоняя остатки напряжения. — Нам срочно нужен чай! Крепкий, горячий, с травами! И пряниками! И побольше! Арсений, тебе необходима порция витаминов и тепла, и наша юная леди наверняка не откажется составить нам компанию!

Он не стал ждать ответа. Стремительно, как и появился, Антон Павлович выскочил из кабинета, оставив за собой лёгкий сквозняк и звенящую тишину. Я слышала его громкие указания слугам где-то в глубине дома. Арсений Петрович лишь устало покачал головой, но на его губах мелькнула едва заметная, почти призрачная улыбка. Каким бы назойливым ни был доктор, его присутствие, его неуёмная энергия словно оттянули на себя часть той давящей тяжести, что окутывала барона. Я чувствовала, как воздух в комнате медленно освобождается от плотной завесы боли и скорби.

— Он всегда такой — с лёгкой усмешкой прокомментировал происходящее Арсений Павлович так, что заставил улыбнуться и меня.

Вскоре послышался лёгкий стук, и в дверях показалась молодая служанка с подносом. На нём дымился пузатый глиняный чайник, источая густой, терпкий аромат трав. Рядом стояли три тяжёлые глиняные кружки и небольшая вазочка с медовыми пряниками. Антон Павлович вернулся следом, потирая руки. Он сам разлил чай, с почти детским удовольствием вдыхая пар, затем протянул мне одну из кружек. Глиняная посуда приятно грела пальцы, принося мимолётное расслабление.

— Ну вот, другое дело! — громогласно произнёс он, кивая сам себе. — А теперь, Арсений, продолжай. Только спокойно, не торопись. Я рядом.

Он подмигнул мне, словно заручаясь моей поддержкой. Я лишь коротко кивнула, отпивая горячий чай. Он был на удивление вкусным и ароматным, с лёгкой кислинкой и терпкостью.

Барон сделал глубокий вдох, его взгляд вновь устремился куда-то вдаль, за пределы стен кабинета. Голос его, теперь более спокойный, но по-прежнему пропитанный глубокой печалью, звучал глухо.

— Всю ту поездку, — он начал, медленно, словно проговаривая слова по буквам, — мне казалось, что причина моего отъезда, этот конфликт на нашем производстве, был надуманным. Словно проблема не настолько велика, как мне пытались представить. Интуиция шептала, что что-то не так, что меня отвлекают. Но я привык доводить все дела до конца. И только когда окончательно убедился, что вопрос решён, что все нити распутаны, а договоры подписаны, я повернул домой. Мои лошади неслись так быстро, как только могли, но даже их скорость казалась мучительно медленной. Я словно знал, что спешу к пустоте. — он замолчал и сглотнул. В его потухших глазах мелькнула тоска, которую нельзя было измерить — Когда я вернулся домой, жены я уже не застал. Вначале отец… — он произнёс это слово с отвращением, будто оно само было ядом, — сказал, что она сбежала с каким-то мужчиной. Я не поверил. Не мог поверить. Елена она не была такой. Никогда. Я начал поиски. Снова и снова допрашивал слуг, посылал людей во все стороны света, но ничего и никого обнаружить не смог. Ни единой зацепки. Ни следа. — я непроизвольно сжала кружку с чаем. Представить такой удар, такое предательство — это было выше моего понимания. Его боль казалась физической, она буквально витала в воздухе. — Через год изматывающих поисков я понял, что к исчезновению Елены причастен мой отец. — голос барона зазвенел сталью, заглушая внутреннюю боль. — Не было доказательств. Лишь понимание. — Арсений Петрович отставил кружку, к которой так и не притронулся — Когда эта чудовищная истина осела в моей душе, я отрёкся от семьи. Проклял каждого, кто был к этому причастен. Годами я искал Елену, надеясь на чудо, и столько же не видел никого из родных. Для меня они умерли.

Его слова отозвались во мне болезненным эхом. Я понимала, как сильны могут быть семейные узы и как беспощадно они рвутся, когда предательство оказывается глубже кровной связи.

— И вот, совсем недавно, — голос барона стал тише — приходит ко мне поверенный. С письмом. Написанным моим отцом. В нём он рассказывает, что остался последним в живых. Что всё нажитое оставляет мне. И в нём же он просит прощения. Он признаётся, что действительно именно он приложил руку к исчезновению моей жены — Арсений Петрович запнулся, его лицо побледнело ещё сильнее.

— Именно тогда у тебя и начались проблемы с сердцем, старый пень! — тут же влез в разговор Антон Павлович, его голос был строгим, но в нём слышалась глубокая забота. Он тут же наклонился к другу, внимательно изучил его лицо, готовясь снова что-то достать из своей необъятной сумки. Арсений Петрович тяжело дышал, но его взгляд, встретившись с глазами Антона Павловича, смягчился.

— Продолжай — разрешил доктор, но было видно, что он готов остановить, такой болезненный для Арсения Петровича разговор, как только увидит, что тому стало хуже.

— Оказалось, что пока я был в отъезде, Елена узнала радостную весть. Она была беременна. Мой отец… — он снова содрогнулся при этом слове, — Она и до этого раздражала его, а тут, узнав о ребёнке, у него разум и вовсе помутился. Он организовал её похищение. Мало того, он припугнул Елену, что если она попытается связаться со мной, то он сделает всё возможное, чтоб она больше никогда не увидела ни ребёнка, ни меня. В этом письме было много жутких подробностей, но суть одна: роды моего сына моя жена пережила плохо. Её здоровье было подорвано. И она начала много болеть. Мальчика она назвала Степаном, а фамилию дала свою — девичью, чтоб не иметь ничего общего с моей семьёй. Когда сыну было десять лет, Елена умерла.

Даже меня, постороннего человека затрясло от этой информации, а что говорить про самого барона?!

— У Степана родилась дочь, которую он назвал Ярославой, — продолжил барон. Его взгляд на миг задержался на мне, и в нём промелькнула сложная смесь боли, надежды и горького смирения. — Мой отец…, он всё это время следил за судьбой и Елены, а позже и Степана. За моей семьёй, которую он сам же у меня отнял. Поэтому был в курсе всего. — он зло вздохнул и продолжил — На тот город, где жил мой сын со своей семьёй, случилось нападение разбойников. Многие жители тогда погибли. Так не стало и Степана — он замолчал и опять потёр грудь, чем обеспокоил Антона Павловича — На тот момент, когда мне передали письмо, оставалась только Ярослава, но следы её были потеряны после этого нападения.