Чужое имя, своя судьба

Глава 14

Прогулка по саду оставила во мне странное, двойственное ощущение. Приятное послевкусие свежего воздуха, прохладной тени и далёкого пения птиц смешивалось с нотой горечи, едва уловимой, но настойчивой.

Я выходила из дома с лёгкостью и предвкушением, уверенная, что сейчас увижу ту красоту, что поражала взгляд из окна. Но чем дальше мы углублялись в зелёные аллеи, тем сильнее росло разочарование.

Антон Павлович оказался прав. То, что издалека казалось безупречным, при ближайшем взгляде выглядело запущенным. Пышные, когда-то аккуратно подстриженные кусты потеряли форму, обросли дикой порослью и теперь больше напоминали зелёные глыбы, чем садовые фигуры. Клумбы, некогда, наверное, яркие и ухоженные, заросли сорняками. Цветы там будто боролись за жизнь, теряя краски и силу.

Меж плиток дорожек пробивалась трава, корни которой выталкивали камни из кладки, оставляя щели. Газоны местами выцвели, поредели и на них виднелись бурые проплешины.

Воздух стал тяжелее, наполнившись запахом влажной земли и прелой листвы, смешанным с терпкой горечью полыни, которая, казалось, чувствовала себя здесь хозяйкой.

У меня защемило сердце от этой бесхозяйственности. Невозможно было спокойно смотреть, как гибнет некогда роскошный сад. Руки сами собой тянулись выпрямить ветку или выдернуть сорняк. Хотелось сразу всё привести в порядок, вдохнуть в это место жизнь.

— А куда смотрит садовник? — не выдержала я, с трудом сдерживая раздражение, в котором больше было боли, чем гнева. — Арсений Петрович хворает, но ведь есть же слуги!

Антон Павлович шёл чуть позади, и я чувствовала на себе его внимательный взгляд. Он, кажется, изучал не столько сад, сколько моё лицо и то, как я на всё это реагирую. Наконец он тяжело вздохнул.

— Садом он занимался всегда сам, — произнёс Антон Павлович тихо с грустью. Его голос потонул в лёгком шелесте ветра, пробежавшего по увядшей траве. — Это было его детище. Елена очень любила садовничать, вот в память о ней он и создал этот сад. Каждую клумбу, каждое дерево — всё под его взглядом. Никому больше не доверял. Слуг звал лишь на тяжёлую работу — вскопать, прополоть, поднести воду. Всё остальное делал своими руками.

Он замолчал. Только где-то неподалёку упала ветка, и сад снова погрузился в тихое, уставшее дыхание.

Я молчала, глядя под ноги. Теперь мне стало понятно, почему всё вокруг выглядит так печально. Сад словно ждал своего хозяина, и, не дождавшись, начал тихо угасать.

— А сейчас здоровья не хватает, — продолжил Антон Павлович. Он вздохнул, опустив плечи, и покачал головой. — Он сильно сдал за последнее время. Болезнь забрала почти все силы. — он сделал паузу — Я его знаю много лет, и, поверь, видеть, как он угасает, тяжело.

Он вдруг повернулся ко мне и, будто вспомнив что-то важное, добавил:

— Но, знаешь… известие о тебе его оживило. Он будто помолодел на несколько лет. Я давно не видел, чтобы глаза у него так светились. — Его голос стал мягче. — Я очень надеюсь, что у вас будет время пообщаться и узнать друг друга.

— Всё так серьёзно? — спросила я, внимательно глядя на доктора.

Он на мгновение замолчал, потом коротко кивнул.

— Более чем, — ответил негромко.

— Ясно, — выдохнула я.

Мы повернули к дому. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на заросшие дорожки, придавая саду вид старинной картины — красивой, но выцветшей от времени.

— Нужно возвращаться, — сказал Антон Павлович. — Арсений вызвал для тебя портниху и сапожника. Завтра, кажется, ещё и ювелир приедет.

Я молчала, обдумывая услышанное. С портнихой и сапожником всё было ясно — без одежды и обуви далеко не уйдёшь. Но ювелир… Мне никогда не нравилось обвешиваться украшениями. Выглядеть как новогодняя ёлка не моё.

— Передайте, что ювелир может не спешить, — заметила я сухо.

Доктор скептически на меня посмотрел, но, встретившись с моим решительным взглядом, только хмыкнул.

— Это необходимо, — произнёс он тоном, в котором прозвучала отеческая строгость. — Здесь тебя не будут воспринимать всерьёз, если ты не покажешь свой статус. Это не прихоть, это правило.

— И тут встречают по одёжке? — не удержалась я.

Антон Павлович усмехнулся и кивнул.

— Очень точное выражение.

Мы как раз завершали круг по саду и уже подходили к дому, когда нас разыскала Лель. Платок на её голове сбился набок, щёки раскраснелись, грудь тяжело вздымалась от бега.

— Госпожа, портниха приехала, — выдохнула она. — Вас ждут.

Я с сожалением обернулась к Антону Павловичу. Не хотелось уходить. Воздух становился прохладнее, а заходящее солнце растягивало длинные тени по увядающим клумбам.

Антон Павлович, словно прочитав мои мысли, мягко улыбнулся.

— Иди, — сказал он. — Потом ещё прогуляемся. А я пока пройдусь один, подумаю. Надо успеть поймать последние отблески лета.

Я кивнула и обратилась к служанке:

— Ну, пошли. Не стоит заставлять людей ждать.

Портниха оказалась статной женщиной лет пятидесяти с небольшим, с серебряными прядями в аккуратно уложенных волосах и лицом, испещрённым сетью мелких морщин. Несмотря на возраст, в её глазах сверкал живой, цепкий ум — такой, что видит фигуру и характер заказчика с первого взгляда.

С ней прибыли две молодые помощницы — шустрые, как воробьи. Они тут же разложили на длинном столе горы тканей: переливчатые шёлка, мягкий бархат, тонкий лён и лёгкие, почти прозрачные атласы.

Я пробежала взглядом по разноцветью, и глаза невольно устали. Очень ярко! Все эти кричащие оттенки и вычурные узоры казались лишёнными вкуса, спорили между собой, боролись за внимание. Мне так не нравилось. Я предпочитала спокойные, глубокие цвета, приглушённые, благородные.

— Это нет, и это тоже, — тихо сказала я, покачав головой, когда мне поднесли кипу ярко-красного шёлка с золотым шитьём.

К моему удивлению, портниха не стала возражать. Она лишь слегка кивнула, в её взгляде промелькнуло мимолётное, но тёплое одобрение.