Чужое счастье в деревенском пейзаже

Глава 4. Тореадор, тореадор, или Маргарита Феликсовна находит тетрадь

За окном поливал дождь, за стеной ревел перфоратор. Или какой-то другой ревущий инструмент — вот уж в инструментах она даже и не собиралась разбираться, тем более, сейчас, когда приходилось разбираться с собственной жизнью. Дождь и перфоратор идеально подходили для вынашивания планов мести.

Маргарита Феликсовна поправила шаль и сделала ещё один глоток из кофейной чашечки. Маленькая, хрупкая чашечка — практически символ её собственной несчастной семейной жизни, маленькой, хрупкой и разбитой! А разбивший эту самую жизнь подлец сейчас ошивался в Италии. И с кем! За это было отдельно стыдно. Ладно, если бы он, как все приличные люди, подцепил особу юную, молодую, длинноногую и теперь осыпал её подарками, а она бы за это обнимала его за живот и называла «мой котик». Подошла бы и актриса, красивая, страстная, неверная, которая бы трепала ему нервы, металась в неопределённости, бросала, подбирала, бросала снова и таким образом оживляла его скучный жизненный пейзаж. Подумав, Маргарита Феликсовна согласилась и на какую-нибудь «бизнес-леди», из числа тех, кто смотрит сурово и годам к сорока вспоминает, что можно уже и ребёнка завести. А ещё больше, чем «бизнес-леди», ей симпатизировала какая-нибудь художница со странностями. Поэтесса — это, пожалуй, уже слишком, будет ещё писать какое-нибудь «твоя любовь меня пронзила, как челюсти у крокодила» и что-нибудь про «жар плоти», плавали, знаем. Но вот художница… Сидела бы за мольбертом, писала бы маслом пейзажики… Или акварелью, поправилась Маргарита Феликсовна. Даже лучше акварелью. Воздушнее. Иногда бы просила есть и рассуждала о гениальности. Отмечала бы изысканный иссиня-чёрный тон чугунной сковородки. Чем плохо?

Маргарита Феликсовна сделала ещё один глоток и поймала собственное отражение в зеркале. Зеркала в доме расширяют пространство, объясняла она заново каждому из мужей, и теперь отовсюду на неё смотрели Маргариты Феликсовны, изысканные и неповторимые. Крупные серьги, эффектная причёска, макияж, шаль…

— Красавица, — вынесла вердикт своему отражению Маргарита Феликсовна. — А паспорт мы никому не покажем.

Нет, с такой внешностью можно замахнуться и на шестого мужа. Вполне!

Однако сперва всё же разделаться с пятым.

В насыщенной событиями и мужьями жизни Маргариты Феликсовны случались самые неожиданные повороты, но только требование развода от пятого и последнего по счёту мужа повергло её в глубочайшее недоумение.

— У нас ничего не было, — докладывал седовласый муж Игорь Петрович, заделавшийся йогом, сыроедом и повышающий собственную трансцендентность.

— Ну и зря, — пожала плечами Маргарита Феликсовна. — И зачем тебе разводиться?

— Наши духовные пути несовместимы… — и дальше пошло что-то про мучеников, генераторов, натальные карты, Есенина и почему-то Наполеона.

На Наполеона Игорь Петрович тянул разве что ростом, о чём Маргарита Феликсовна и сочла нужным ему сообщить. Недо-наполеон убрался познавать внутреннее «я» через смузи в Италию, прихватив с собой её, Маргариты Феликсовны, личный позор: маленькое бледное существо неопределённого возраста с длинным тощим носом и писклявым голосом. Существо напоминало бельё, с которого отстирались все краски и остались лишь намёки на них; зато питалось фермерской капустой без ГМО. 

Сплошное разочарование.

Как мог её собственный, собственноручно отобранный муж оказаться мужчиной безо всякого вкуса?

— Аллочка, можешь ничего не говорить, — закатывала она глаза, раговаривая по телефону, — позор на мои седины.

— Рыжие?

— Уже каштановые. Как на меня посмотрят в приличном обществе? Лучше бы он оказался геем.

— Ну, ничего, — утешала Аллочка на том конце провода, дымя сигарой, — если что, адвокат у тебя есть. Обрисуй жизнь с капустой и без квартиры и прочих приятных мелочей, может, просветлится. В принудительном порядке. Счета отрезвляют.

Дружеская поддержка вдохновила Маргариту Феликсовну на активные действия.

— Тореадор, смеле-е-е-е-е! Тор-ре-а-адор, тор-ре-а-до-о-ор! Зна-ай, что испанок жгучие глаза-а-а…

Среди документов, старых инструкций, билетов на поезда, давно просроченных гарантийных талонов, «Юности», «Нового мира» и «Крокодила» оказалась толстая зелёная тетрадь, сшитая из нескольких самых простых, ещё с советских времён. Все страницы исписаны мелким почерком…

— Зна-ай, что испанок жгучие глаза-а-а… — Маргарита Феликсовна перевернула тетрадь обратной стороной. Ну да. — «Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут». Ну и кто ты, октябрёнок?

Октябрёнок оказался женщиной, и, как выяснила заинтригованная Маргарита Феликсовна, спустя несколько первых страниц, Ольгой, матерью Игоря, тогда ещё Игорька. На дворе стоял конец восьмидесятых, перед родителями Игоря маячили смутные перемены; выкинув из головы «Тор-ре-адор» и отложив планы мести, Маргарита Феликсовна углубилась в чтение. Мать Игоря она не застала, та умерла несколько лет назад, и с тех пор, судя по всему, желания копаться в мусоре у него не возникло. Или он наткнулся и не счёл интересным? Как-никак, обычные бабские размышления: зашить колготки, достать курицу, муж из-за границы привёз магнитофон…

«Петя говорит, можно поехать с ним в ГДР. Мама уговаривает ехать: за Игорьком она присмотрит, а мы оттуда вдвоём больше привезём, чем по отдельности…».