Чужое тело, чужая карма и её боль.

Пролог.

В королевстве Эрэлис, где испокон веков царствовали эльфы, стояла ночь — одна из тех ночей, что кажутся написанными чьей-то умелой рукой. Тишина лежала на улицах подобно тонкому серебряному покрову, и казалось, будто сам воздух боится шелохнуться. На небе висел полумесяц — острый, изогнутый, словно клинок, забытый кем-то из богов. Его холодный свет лился на безлюдные мостовые, скользил по черепичным крышам, по витражам, по сонным садам, в которых дремали белые цветы, раскрывавшие лепестки только в темноте.

Этот же свет падал и на дворец — гордость королевства, белокаменное чудо, что возвышалось над городом подобно застывшей волне. Снаружи он казался спящим. Но внутри, в его сердце, в эту ночь было всё что угодно, только не тишина.

В тронный зал шли они.

Шли мерно, тяжело, словно сама судьба ступала за ними по пятам. Рыцари-маги в тёмных плащах, под которыми поблёскивала чешуйчатая броня, шли плотным строем. А впереди — он. Принц-дракон. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, схваченными у висков серебряными кольцами. В его глазах горел тот особенный огонь, что бывает у тех, кто пришёл не просить — требовать.

Тронный зал встретил их во всём своём холодном великолепии. Здесь всё кричало о власти и древности. Золотая лепнина вилась по потолку причудливыми узорами, изображая то охоту, то цветение, то битвы давно забытых королей. Белый мрамор пола блестел так, что в нём отражались сапоги вошедших. Дикие вьюнки — живые, тёмно-зелёные, с мелкими сиреневыми бутонами — обвивали высокие колонны, словно сама природа склонила голову перед хозяйкой этого места. Множество зеркал в позолоченных рамах украшали стены, и в каждом отражалась своя картина, своя сцена, словно зал смотрел на гостей десятками глаз.

Трон возвышался в дальнем конце зала. К нему вела лестница из толстого, закалённого стекла, в глубинах которого мерцали золотые руны — старые, древние, шевелящиеся, словно живые. Сейчас, ночью, в тронном зале было светло как днём: волшебные лампы под потолком ровно лили золотистый свет, и были они невольными свидетелями того, что происходило — и того, чему ещё предстояло произойти.

И посреди этой роскоши, на троне, сидела она.

По-настоящему, до боли в груди, идеально красивая женщина. Эльфийка. Гибкая, стройная, словно отлитая из лунного света. Пепельно-золотые волосы тяжёлой волной струились по её плечам, спадая до самого пояса, и в каждом локоне будто пряталась маленькая искра. Её глаза — неестественно, болезненно золотые — смотрели на мир так, будто этот мир ей слегка надоел. Тело её казалось выточенным из дорогого камня умелым мастером: худая, с небольшой высокой грудью, узкими бёдрами, тонкими запястьями, хрупкими ключицами, что выступали под кожей подобно росчеркам пера. Она была идеально красива и идеально холодна.

Серебристое платье облегало её фигуру как вторая кожа — текло по телу, повторяя каждый изгиб, и казалось, будто платье соткано не из ткани, а из тумана и инея. Точёное лицо. Холодная бледная кожа, в которой не было ни кровинки. И этот её взгляд — взгляд того, кто давно не считает живых живыми. Её аккуратные, изящно заострённые эльфийские ушки даже не дрогнули, когда тяжёлые двери распахнулись и в зал вошли непрошеные гости.

Перед ней, у самого подножия трона, на холодном мраморе сидело несколько мужчин. Людей. Все — в тонких серебряных ошейниках, с цепочками, тянувшимися куда-то вглубь, к подножию трона. На их телах виднелись синяки — лиловые, жёлтые, свежие и едва зажившие. Следы плетей пересекали их плечи и спины красными лентами. Но самое страшное было не это. Самое страшное было в их глазах. В них не было ни злобы, ни жажды свободы, ни мысли о побеге. В них была покорность. Та самая, что страшнее любой боли. Они смотрели на неё так, словно видели богиню. Красивую, идеальную, жестокую — и единственную, ради которой стоило дышать.

Казалось, они готовы были простить ей всё. За одну её улыбку. За одно её небрежное слово. За саму возможность быть с ней в одном зале и дышать одним воздухом.

Она холодно скользнула по ним взглядом, как скользят по знакомой и слегка наскучившей мебели. А потом так же лениво, без единого лишнего движения, приподняла голову, глядя на вошедших. В её жестах не было ни тревоги, ни любопытства. Только спокойствие — то самое, ледяное, что бывает только у тех, кто привык повелевать. Тонкая рука с длинными ногтями плавно поднялась и поправила волосы, обнажив золотые серьги в её ушах — тяжёлые, древние, с мелкими изумрудами в оправе.

— Что в моём дворце забыл принц? — голос её был ровным, негромким, но в нём звенело такое высокомерие, что воздух, казалось, становился плотнее. В её жестах была грация королевы — той, которая привыкла подчинять, и той, которой подчиняются.

— А ты не догадываешься, Калерия? — он сделал шаг вперёд, и пламя в его зрачках вспыхнуло ярче. — Ты заигралась. Задушить принца в постели — это преступление.

Он был зол. По-настоящему зол. И хотел убить её собственными руками — медленно, чтобы успеть увидеть, как с её точёного лица сходит это вечное выражение скуки.

— Я не знаю, о чём ты, Нир. Я ничего не делала.

Она говорила холодно, дышала ровно, и любой посторонний поверил бы ей с первого слова. Любой — но не он. Он слишком хорошо знал эту женщину. Знал, что она способна на всё. Знал её страсть — придушивать в постели, играя, смакуя чужой страх. И у него не было ни малейшего сомнения, что в одной из таких «игр» она умудрилась придушить его брата так, что тот уже не смог проснуться.

— После ночи с тобой нашли его тело, — выплюнул он. Грубо. Жёстко. Непреклонно.

— Где доказательства?

Она чуть наклонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительный интерес — так смотрят на ребёнка, который пытается спорить со взрослым.