Чужой, далекий. Самый близкий

Глава 6

Я вбила себе в голову мысль о том, что Корнилов может заглянуть ко мне. Накануне вечером, по его просьбе, я отослала ему фотографию ИНН и паспорта и решила: могут понадобиться оригиналы. Уборку затеяла, тщательную, генеральную. Потратила на неё весь день, вынесла мусор и обеспокоилась ужином. Обед мой состоял из стакана молока да кукурузных палочек. Вовка бы непременно заявил, что и то и другое – зло, особенно для хореографа, но я считала иначе и время от времени позволяла себе подобное баловство. Более того, кукурузные палочки моя слабость, с детства их обожаю.

Но так как совесть нашептывала, что Вовка в какой-то степени прав, на ужин я решила приготовить запеканку из брокколи с сыром. Определила форму в духовку и задумалась: как он? Наверняка расстроился, увидев мои каракули, да так, что не звонит. И я не звоню. Всё не о том думаю, бесстыжая.

О фирме, например, этой. Куда нас заведет подобный альянс, будем ли мы чаще встречаться? Или я фантазирую и никаких дополнительных встреч не потребуется? А ещё, где-то глубоко, под ребрами, билась пугающая, радеющая за собственную безопасность мысль: правильно ли я сделала, согласившись?

Вчера, когда Артем позвонил мне, он как бы в шутку предложил придумать название фирме. Наверняка посмеялся, а я хожу, как идиотка, и голову ломаю. Сложно, оказывается. Ведь хочется, чтобы и подошло, и понравилось.

Мелодия заиграла неожиданно, я вздрогнула и к телефону заспешила. Пересекла комнату, стянула его с зарядки – Вовка. Объявился, наконец-то.

— Ты рылась в моем телефоне? — без каких–либо предисловий выпалил он. И пока я соображала откуда вдруг такое недоверие, Вовка рявкнул: — Это бессовестно, Лёль!

— Нет, — просто ответила я. А что ещё сказать на обвинения, кроме правды? Мне и в голову подобное не приходило.

— Нет? Нет по-твоему! Это не только бессовестно, но и неэтично!

— Прекрати! Я не рылась в твоем телефоне, я в него даже не заглядывала.

— Тогда к чему эта записка, Лёль, что ещё за пауза вдруг? — гораздо мягче спросил он и споткнулся, а у меня сердце вниз ухнуло. И в жар бросило. Я трубку на комод отложила и уставилась на неё – Вовка не ночевал дома. А как иначе, если он записку только сейчас обнаружил?

Телефон взывал ко мне Вовкиным голосом, я не реагировала. Отстукивающие в висках удары считала и тревожные мысли гнала. А потом решила — лучше спросить. Вернула телефон к уху и спокойно произнесла:

— У тебя кто-то есть, да? — Он замолчал вдруг. И тишина эта громче слов говорила. — Конечно есть, иначе к чему весь этот разговор… До свидания, Вова. Будет лучше, если ты не станешь мне больше звонить.

— Подожди-подожди, дай мне сказать, пожалуйста.

— Говори.

— Это другое, Лёль, это не про чувства. Это не имеет значения, понимаешь?

— Тогда ты мне противен вдвойне, — спокойно ответила и отключилась.

На самом деле спокойствие далось непросто. Одно дело, когда ты не уверена в своих чувствах и желаешь разобраться, другое, осознавать – тебя предали. Вовка только что, пусть и косвенно, признался в этом. Ведь говорил мне о любви, пожениться планировал, а сам… изменил. Это ли не предательство?

Я отмерила шагами комнату и, будто под давлением тяжести, опустилась на диван. Ощущения – в самое грязное болото окунулась. И я впервые почувствовала себя одиноко в пустой квартире, после отъезда мамы. Чистой, до противного вылизанной. Остро захотелось позвонить ей, поговорить о пустяках незначительных, но – поздно, в Мельбурне уже глубокая ночь.

Он набирал ещё три раза, не отвечала. Я поднялась, отключила телефон и отнесла огромного медведя, подаренного Вовкой в мой прошлый день рождения, на балкон, словно он в чем-то виноват. Пусть побудет здесь, так лучше.

Запеканку сожгла. Попросту забыла о ней и прибежала в кухню на едкий запах. Выключила духовку, зашвырнула в мойку испорченный ужин, распахнула окно и бросилась на выход. Душно. Пройтись – то, что мне сейчас просто необходимо.

Из дверей вышли одновременно практически: я подъездных, он из такси. Словно кто-то на небесах подгадал эту встречу, зная, — в квартиру к себе его не пущу. Вовка ринулся наперерез, вцепился в рукав толстовки и с надрывом попросил:

— Давай поговорим, Лёль.

— И слышать ничего не хочу!

— Пожалуйста, дай мне возможность объясниться, прошу!

Только сцен мне под соседскими окнами не хватало. Я продолжала идти вперед, он увязался следом. С торца дома остановилась, понимая – не отцепится. В конце концов, он имеет право на последнее слово, успокоила себя.

— Она для меня ничего не значит, Лёль, — замотал головой Вовка. В волосы свои красивые руки запустил, голову стиснул. — Я тебя люблю, понимаешь?

Шагнул ко мне, за талию взять попытался, я отшатнулась:

— Нет. Не понимаю. Когда любят, не заводят интрижек на стороне.

— Лёлька прости меня, бес попутал...

И его прорвало. Мне в какой-то момент показалось, что он разрыдается или чего доброго на колени хлопнется, так его разбирало. Соперницей оказалась Малькова, прима театра, в котором служил Вовка, благодаря ей он и попал в премьерный спектакль.

И стало ещё противнее, знать – не случайность. Ни залетная вечеринка и алкоголь тому виной, лишь холодный расчет.

— Вова, прекрати, я не хочу ничего об этом слышать! — в какой-то момент пресекла я, а он поднял на меня глаза и запальчиво добавил:

— Я же ради нас старался, ради нашего будущего! У меня карьера в гору пошла, ты же радовалась вместе со мной!

— Извини, я не знала каким способом она добыта. Я не осуждаю, нет, это твое решение, Вов, только… только будущее у нас теперь разное. Не по пути нам больше.

Развернулась и вышла на дорогу, Мухин побрел за мной. Я слышала его шаги за спиной, его сбивчивое, тяжелое дыхание. Впереди маячила крыша Корнеевых, я повернулась и попросила:

— Вызови себе такси и уезжай. Ты подлец, Мухин, и ты мне противен.