Чужой муж из зеркала.

Глава1

Снег в Заречье скрипел так, словно под подошвами ломались тысячи крошечных костей. Мороз впивался в щеки, щипал нос, забирался под воротник моего старенького пуховика, но Вере было все нипочем. Она шла впереди, как ледокол, распахивая полы дорогой дубленки — подарка отца на восемнадцатилетие. Даже в темноте Сочельника мех отливал соболем, и мне на секунду стало завидно. Не шубе, нет. А этой ее уверенности, с которой она перешагивала через сугробы, точно знала: мир расступится.

— Ну, чего застряли? — Вера обернулась, блеснув глазами в свете единственного на всю улицу фонаря. — Или струсили, подруженьки?

— Холодно, Вер, — простучала зубами Аня, семеня следом. Она куталась в вязаный шарф так, что видны были только испуганные глаза. — Может, ну ее, эту Матрену? Мама говорит, грех это — в зеркала ночью пялиться.

— Грех — это прожить жизнь дурой и не знать, что тебя ждет, — отрезала Вера. — Лиза, ты-то чего плетешься? Самая смелая вроде была.

Я поправила шапку, чувствуя, как ледяной ветер пробирается к самой спине. Смелая? Да не была я смелой. Я была счастливой. А счастливым гадания не нужны, у них и так все ясно.

— Я просто не понимаю, зачем нам это, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мы с Антоном документы в пед подаем летом. Заявление в ЗАГС — после выпускного. Что мне там зеркало покажет? Того же Антона?

Вера остановилась. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, от которого мне стало неуютнее, чем от мороза. В этом взгляде было что-то липкое, темное, чего я раньше в подруге не замечала. Или не хотела замечать.

— А ты так уверена, Ветлугина? — усмехнулась она, и пар изо рта вырвался белым облачком. — Жизнь — штука длинная. Сегодня он твой, завтра — чужой. Вдруг ты сейчас греешь место для другой?

Меня кольнуло. Зло так кольнуло, под ребра.

— Глупости не говори, — буркнула я, обходя ее. — Антон меня любит. Мы с первого класса вместе.

— Вот и проверим, — Вера подхватила меня под локоть, сжимая крепко, почти до боли. — Идем. Матрена денег не берет, только продукты. Анька пакет собрала?

— Собрала, — пискнула Аня. — Тушенку, сахар и чай индийский.

Дом бабки Матрены стоял на самом отшибе, у леса. Казалось, поселок выплюнул эту избу, чтобы не портить себе вид. Окна были темными, ставни перекошенными, а труба дымила так неохотно, словно дом сам себя согревать не хотел. Собаки в округе заливались лаем, но у самой Матрены было тихо. Мертвая тишина.

Мы поднялись на крыльцо. Доски под ногами застонали. Я потянулась к дверной ручке, но дверь распахнулась сама. На пороге стояла старуха. Маленькая, сухая, как ветка, в темном платке, надвинутом на самые брови.

— Пришли все-таки, — прокаркала она вместо приветствия. Голос у нее был скрипучий, как тот снег на улице. — Чего встали? Стужу пускаете. Заходите, раз судьбу пытать надумали.

Внутри пахло не пирогами и хвоей, как у нас дома, а воском, пылью и сушеной полынью. Запах был густой, тяжелый, он сразу осел в горле горечью. В углу, под потолком, иконы были завешаны темной тряпкой. От этого стало совсем жутко. Бабушка говорила, что иконы прячут, когда в доме покойник или когда творят что-то недоброе.

Матрена забрала у Ани пакет, даже не заглянув внутрь, и кивнула на дверь в заднюю комнату.

— По одной пойдете. Вдвоем нельзя — судьбу перепутаете. Свечу зажжете, в зеркало глядите, пока не увидите. Как увидите — сразу задувайте и «Чур меня!» говорите. Замешкаетесь — беда будет. Зеркало — оно ведь не только показывает, оно и забрать может.

— Что забрать? — шепотом спросила Аня.

— Душу, милая. Или счастье. У кого что есть, — Матрена усмехнулась беззубым ртом. — Ну, кто первая?

Мы переглянулись. Вера демонстративно сняла дубленку, оставшись в обтягивающем свитере, который подчеркивал высокую грудь. Она достала из кармана помаду и, глядя в маленькое зеркальце в прихожей, начала подкрашивать губы. В полумраке избы это выглядело дико.

— Иди ты, Ань, — скомандовала Вера. — Ты у нас самая безобидная. Тебе бояться нечего.

Аня вздохнула, перекрестилась украдкой и юркнула в темную комнату.

Мы остались в сенях. Вера прислонилась к косяку, разглядывая свой маникюр.

— Зря ты так уверена в своем Антоше, Лиз, — вдруг сказала она, не поднимая глаз. — Парни, они ведь как волки. Их кормить надо. А ты его чем кормишь? Мечтами о педагогическом? Скучно это.

— Нам не скучно, — я скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь. — У нас любовь, Вер. Настоящая. Тебе не понять, ты все деньгами меряешь.

Вера подняла голову. В свете тусклой лампочки ее глаза блеснули хищно.

— Любовь, — протянула она, словно пробовала слово на вкус и нашла его кислым. — Любовь — это когда ты готова глотку перегрызть за свое. А ты, Лизка, травоядная. Отберут у тебя кусок — ты и не заметишь.

Я хотела ответить резко, но тут дверь скрипнула, и выскочила Аня. Щеки у нее горели, глаза были круглые, как блюдца. Она хихикала — нервно, тоненько.

— Ну? — Вера шагнула к ней. — Кого видела?

— Ой, девки... — Аня замахала руками. — Страшно-то как! Свеча трещит, тени пляшут... Я уж думала, все, конец. А потом смотрю — муть какая-то расходится, и лицо. Вроде Ваня наш, тракторист. Борода такая рыжая. Или не Ваня... Но похож!

— Тракторист, — фыркнула Вера. — Ну, каждому свое. Давай, Лизка, твоя очередь. Иди, посмотри на своего суженого. Может, там вовсе и не Красильников, а сторож школьный?

Я зло зыркнула на нее и шагнула в темноту.

В комнате было холодно, гораздо холоднее, чем в сенях. Стол стоял посредине, накрытый черной скатертью. На нем — две толстые свечи и зеркало. Старинное, в тяжелой бронзовой раме, потемневшей от времени. Стекло было мутным, словно подернутым пленкой жира или тумана.

Я села на табурет. Дерево скрипнуло подо мной так громко, что я вздрогнула. Дрожащими руками чиркнула спичкой. Огонек заметался, выхватывая из темноты мое собственное отражение — бледное лицо, испуганные глаза, выбившаяся из-под шапки русая прядь.