Чужой муж из зеркала.

Глава 2

Май в Заречье выдался сумасшедшим. Он ворвался в поселок не постепенно, а рухнул с неба ослепительным солнцем, заставив все цвести одновременно. Яблони, вишни, черемуха — все смешалось в белую пену, от которой кружилась голова. Воздух был таким густым и сладким, что его хотелось есть ложкой, как бабушкино варенье.

Мы с Антоном сидели на нашем месте у реки, под старой ивой, ветви которой купались в воде. Школьные учебники по истории и литературе валялись рядом на траве, забытые и ненужные. До экзаменов оставалась всего неделя, но в такие дни думать о датах правления царей было преступлением против молодости.

Антон лежал на спине, закинув руки за голову, и щурился на солнце. Лучи пробивались сквозь листву, рисуя на его лице подвижные узоры. Я смотрела на него и не могла надышаться. Мой. Родной до каждой родинки, до крошечного шрамика на подбородке, который остался после того, как он в третьем классе упал с велосипеда, пытаясь меня впечатлить.

— Лиз, — позвал он лениво, не открывая глаз. — А представь, через месяц мы уже студенты. Общага, большой город, трамваи звенят... Страшно?

Я сорвала травинку и пощекотала ему нос. Он смешно сморщился, чихнул и перехватил мою руку, прижимая ладонь к губам.

— С тобой — нет, — честно ответила я. — Главное, чтобы стипендии хватало. А то будем сидеть на одних макаронах.

— На макаронах с тушенкой, — поправил он важно. — Я, между прочим, летом подработку найду. Грузчиком или курьером. Ты у меня голодать не будешь, Ветлугина. Платье тебе купим. Красивое, как у артистки.

Я улыбнулась, но сердце кольнуло. Тема денег всегда висела между нами тонкой, но прочной паутиной. Моя мама работала медсестрой в поселковой амбулатории, папа работал сторожем,ему были противопоказаны нагрузки...сердце...да и спина подводила.. Мы жили от зарплаты до зарплаты, штопая старое и перелицовывая вещи. Семья Антона жила чуть лучше, но беда пришла и к ним.

Антон сел, стряхивая с волос лепестки яблони. Улыбка сползла с его лица, и я увидела тени под его глазами, которые раньше не замечала за блеском солнца. Он выглядел уставшим, повзрослевшим не по годам.

— Отец вчера опять скорую вызывал, — сказал он тихо, глядя на воду. — Сердце. Врач говорит, нужна операция в области. Квоту ждать полгода, а платно... Сам понимаешь. Мать плачет по ночам, думает, я не слышу.

Я прижалась к его плечу, чувствуя себя бесполезной. Я могла целовать его, могла писать за него сочинения, могла любить до дрожи, но я не могла дать ему денег.

— Все образуется, Тош, — прошептала я, понимая, как глупо это звучит. — Сергей Петрович сильный. Он справится.

Антон накрыл мою ладонь своей — большой, теплой, шершавой от работы в огороде.

— Справится, — эхом отозвался он. — Ладно, хватит о грустном. У нас выпускной на носу. Ты вальс репетировала? А то отдавишь мне ноги, придется в пед на костылях поступать.

Он попытался пошутить, но смех вышел вымученным. Я потянулась к нему, чтобы поцеловать, стереть эту тревожную складку меж бровей, но звук мотора разорвал тишину.

К берегу, поднимая облака пыли, подкатила блестящая красная иномарка. В нашем поселке такую машину знали все — «Тойота» Сергея Светлакова, местного фермера и по совместительству «короля» Заречья.

Дверца распахнулась, и из машины выпорхнула Вера.

Она была как экзотическая птица, залетевшая в наш курятник. Яркий сарафан, обнажающий загорелые плечи, модные солнечные очки на пол-лица, волосы, уложенные волосок к волоску, словно она не по пыльной дороге ехала, а только что вышла из салона.

— Привет, голубки! — крикнула она, снимая очки. — А я смотрю, вас в школе нет, дай, думаю, проверю ваше любовное гнездышко. Не ошиблась!

Она подошла к нам, покачивая бедрами. От нее пахло чем-то сладким и дорогим — ванилью и деньгами. Я невольно одернула свое простенькое ситцевое платье, которое еще утром казалось мне милым, а теперь выглядело как тряпка для пыли.

— Привет, Вер, — Антон поднялся, отряхивая брюки. — Ты чего на колесах? Отец дал?

— А то! — Вера крутанула на пальце ключи с брелоком в виде золотой туфельки. — Сказал: «Дочка, ты школу заканчиваешь, привыкай к хорошей жизни». Права-то у меня уже есть, осталось только опыт накатать. Прокатить вас с ветерком?

— Спасибо, мы пешком, — быстро сказала я, вставая рядом с Антоном и беря его под руку. Жест вышел собственническим, но мне было плевать. — Нам тут недалеко.

Вера окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. В ее глазах не было злости, только снисходительная жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

— Ой, Лизка, совсем забыла! — она хлопнула себя по лбу. — Я тут заказ из города получила, косметику. Тональник брала, «Ланком», дорогущий. А тон не подошел, представляешь? Слишком светлый для меня, я ж смуглая. А тебе в самый раз будет, ты у нас бледненькая, как моль... ой, то есть, как аристократка.

Она нырнула в салон машины и достала фирменный пакет. Протянула мне.

— Бери. Жалко, если пропадет. А тебе на выпускной пригодится, замажешь синяки под глазами. Ты ж ночами зубришь, наверное?

Я стояла, не шевелясь. Щеки залило краской. Это была подачка. Откровенная, наглая подачка, завернутая в фантик заботы.

— Мне не нужно, Вера, — сказала я твердо. — У меня есть косметика.

— Да ладно тебе, не ломайся! — Вера насильно впихнула мне пакет в руки. — Это подарок. От чистого сердца. Тош, ну скажи ей! Чего она как дикая?

Антон посмотрел на меня с укоризной.

— Лиз, ну правда. Вера же хочет как лучше. Бери, вещь хорошая, наверное. Спасибо, Вер.

Я сжала зубы так, что челюсть свело. Антон не видел яда. Он видел красивую обертку. Для него Вера была подругой детства, дочкой папиного друга, успешной и доброй. А я в его глазах сейчас выглядела неблагодарной гордячкой.

Пришлось взять пакет. Пальцы обожгло холодом глянцевой бумаги.

— Спасибо, — выдавила я.

Вера просияла. Она добилась своего — унизила и облагодетельствовала одновременно. Но это было только начало. Она повернулась к Антону, и выражение ее лица мгновенно изменилось. Исчезла легкомысленность, появилась деловая серьезность и искреннее (или мастерски сыгранное) участие.