Чужой муж из зеркала.

Глава 5

Рассвет я встретила сидя на полу. За окном серело небо, но солнце еще не показалось, словно тоже стеснялось освещать то, что осталось от моей жизни. Чемодан, старый, с потертыми кожаными уголками, стоял передо мной раскрытой пастью. Я тупо смотрела на стопку свитеров и не могла вспомнить, положила ли я носки.

Дверь скрипнула. Я не обернулась. Я знала, что это мама. Она всегда просыпалась с первыми петухами, привычка сельской медсестры.

— Лиза? — ее голос был сонным, но в нем уже звенела тревога. — Ты чего вскочила ни свет ни заря? И чемодан... Ты что, уже собираешься? У вас же автобус в область только двадцатого...

Я подняла голову. Глаза жгло от бессонной ночи и высохших слез.

— Я уезжаю сегодня, мам.

Мама замерла в дверях, прижимая к груди старый пуховый платок.

— Как сегодня? Куда? . А Антон... Вы же вместе собирались.

При имени Антона меня передернуло, словно от удара током.

— Нет больше никакого «вместе», — сказала я сухо, удивляясь тому, каким чужим может быть собственный голос. — Мы расстались.

Мама охнула, прикрыв рот ладонью.

— Господи... Да как же так? Вы же... Вы же с пеленок. Поругались, поди? Ну, милые бранятся...

— Мам, не надо, — я встала, чувствуя, как затекли ноги. — Он изменил мне. С Верой. Я видела.

В комнате повисла тишина. Мама смотрела на меня, и я видела, как в ее глазах недоверие сменяется болью за меня. Она знала Антона как родного сына. Она верила ему.

— С Верой... — прошептала она. — Со Светлаковой? Ох, змея... Я знала, что она вокруг него вьется, но Антон... Я думала, у него голова на плечах есть.

— Нет у него головы, мам. И сердца нет.

Я подошла к шкафу, достала с верхней полки коробку из-под обуви. Там хранились «сокровища» — письма, открытки, сувениры. Все, что связывало меня с ним.

— Я еду в Питер, — сказала я, не глядя на маму. — В театральный поступать буду.

— В Питер?! — мама всплеснула руками. — Лиза, окстись! Какой Питер? ... И денег у нас кот наплакал. На билет до области и на месяц общаги отложено, а там... Там же цены столичные!

— Я поступлю на бюджет. И подработку найду. Полы мыть буду, официанткой устроюсь. Мне все равно. Главное — подальше отсюда.

Я открыла коробку. Сверху лежал плюшевый медведь с оторванным ухом — подарок на мое четырнадцатилетие. Антон тогда долго копил, а потом наш пес, Тузик, решил поиграть с игрушкой. Антон сам пришивал это ухо, неумело, крупными стежками.

Я хотела швырнуть медведя в мусорное ведро. Разорвать, как вчера фотографию. Но рука замерла. Пальцы сами погладили плюшевую шерсть.

— Не могу, — прошептала я. — Не могу выбросить.

Я захлопнула коробку и запихнула ее в самый дальний угол антресоли, за старые зимние одеяла.

— Пусть лежит. Пылится. Как и моя любовь.

Мама подошла ко мне, обняла. От нее пахло сном и теплом. Я уткнулась ей в плечо, но слез не было. Я выплакала их все вчера.

— Ну раз решила... — вздохнула мама, гладя меня по голове. — Раз решила — езжай. Нельзя тут оставаться, раз такое дело. Сердце изорвешь. Я сейчас... я сейчас денег достану. У меня на черный день отложены, там немного, но на первое время хватит. И пирогов напеку. В дорогу.

Она ушла на кухню, шмыгая носом. Я слышала, как она гремит кастрюлями, и знала, что она плачет. Мне было стыдно, что я бросаю их тут одних.Но оставаться было невыносимо. Каждый угол в этом доме, каждая улица в поселке напоминали о нем.

Я продолжила сборы. Книги. Томик стихов Есенина. Я открыла его. На форзаце размашистым почерком Антона было написано: «Лизе, моей музе. Читай и помни, что ты самая красивая».

Я с силой захлопнула книгу. Хлопок прозвучал как выстрел в утренней тишине. Книга полетела в чемодан, на самое дно.На шум вошел папа.Он ничего не говорил,он все слышал в соседней комнате.Папа подошел ко мне и просто обнял.

-Езжай дочка,и будь счастлива!

Я уткнулась ему в плечо и беззвучно заплакала..

Вдруг в дверь постучали.

Громко, настойчиво. Кулаком.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Я знала этот стук.

— Лиза! — голос Антона, хриплый, сорванный, донесся с крыльца. — Лиза, открой! Я знаю, ты дома!

Меня затрясло. Я прижалась спиной к стене, сползая на корточки. Только не это. Я не готова. Я не хочу его видеть. Не хочу слушать его оправдания.

— Лиза! Пожалуйста! Нам надо поговорить!

Мама вышла в коридор, вытирая руки о фартук. Она посмотрела на меня в открытую дверь из коридора. Я замотала головой, прижимая палец к губам.

— Не открывай, — одними губами прошептала я. — Меня нет. Я умерла.

Папа сначала хотел выйти на крик, но я жестом остановила его.

Мама кивнула. Ее лицо стало суровым. Она подошла к двери, но не открыла замок.

— Уходи, Антон, — сказала она громко, через дверь.

— Тетя Валя! — Антон колотил в дверь. — Мне Лиза нужна! Это ошибка! Я все объясню!

— Какая ошибка? — голос мамы дрогнул от гнева. — Дочка вчера пришла босая, мокрая, лица на ней не было! Ошибка — это то, что ты с ней сделал. Уходи, пока я милицию не вызвала или кочергой не отходила. Ирод!

— Тетя Валя, пустите! Я люблю ее!

— Любил бы — не тискался бы с Веркой по углам! Все, Антон. Нет ее для тебя. Ушла она.

— Куда ушла?!

— В новую жизнь ушла. Подальше от твоей грязи.

За дверью наступила тишина. Я слышала тяжелое дыхание Антона. Мне казалось, я чувствую его тепло через дерево двери. Мне хотелось вскочить, распахнуть замок, ударить его по лицу, а потом обнять.

Но я сидела, сжавшись в комок, и кусала кулак, чтобы не завыть.

Послышались шаги. Он уходил. Медленно, шаркающей походкой старика.

— Прости... — донеслось тихое с улицы.

Я закрыла лицо руками. Это была точка. Жирная, черная точка в конце нашей истории.

Через час мы вышли из дома.

Мы шли огородами, по узким тропинкам между заборами, чтобы не встретить соседей. Чемодан был тяжелым, колесики вязли в сырой после дождя земле. Мама несла сумку с пирожками и банку соленых огурцов («В общаге пригодится, Лиза, не спорь»).