Чужой муж из зеркала.

Глава 7

В гримерке пахло пылью, лаком для волос и дешевой пудрой. Этот запах въелся в мои поры, в волосы, в саму кожу за пять лет учебы в театральной академии. Он стал моим запахом — запахом притворства.

Я сидела перед зеркалом, обрамленным тусклыми лампочками, и смотрела на свое отражение. На меня смотрела не Лиза Ветлугина, девочка из Заречья, которая плакала из-за разбитого сердца. На меня смотрела Медея. Трагическая, жестокая, с черными кругами подведенных глаз и кроваво-красными губами.

Дипломный спектакль закончился десять минут назад. Зал аплодировал стоя. Кричали «Браво!». Ректор жал мне руку, предрекая великое будущее. А я чувствовала только опустошение.

Я взяла ватный диск, смочила его мицеллярной водой и провела по щеке. Слой грима остался на вате серо-бежевым пятном.

Еще движение — и исчезла Медея. Появилась просто Лиза.

Только другая.

За пять лет я научилась не только играть на сцене. Я научилась играть в жизни. Я больше не носила ситцевых платьев и не заплетала косы. Мои волосы были коротко острижены — стильное каре, открывающее шею. Взгляд стал жестче, холоднее. Я научилась смотреть на мужчин так, что они либо робели, либо закипали от желания, но близко не подходили. Броня.

— Лизка! — дверь гримерки распахнулась, и влетела Маринка, моя однокурсница, яркая, шумная, как цыганский табор. — Ты чего тут киснешь? Все уже собираются!

— Я не пойду, Марин, — я продолжила стирать помаду. — Устала. Голова трещит.

— Здрасьте, приехали! — Маринка плюхнулась на соседний стул. — Отвальная же! В «Этажах»! Там весь бомонд будет. Говорят, сам Аверин придет.

Я замерла на секунду. Клим Аверин. Звезда сериалов, любимец женщин и мечта режиссеров. Я видела его пару раз в коридорах академии — он иногда давал мастер-классы, но мы никогда не пересекались.

— И что мне Аверин? — я выкинула грязную вату в урну. — Очередной самовлюбленный павлин.

— Дура ты, Ветлугина, — беззлобно фыркнула Маринка. — Он кастинг проводит. Ищет главную героиню в новый фильм. Это твой шанс! Ты сегодня так играла... Если он тебя увидит, роль твоя. Пошли! Ну Лиз! Не будь букой.

Я вздохнула. Маринка была права. Отказываться от таких шансов в нашей профессии — самоубийство. А я поклялась себе пять лет назад, в плацкартном вагоне поезда, что стану лучшей. Что докажу всем. И ему.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Только ненадолго.

Мы вышли на улицу. Петербург встретил нас привычной сыростью. Мелкий, моросящий дождь висел в воздухе водяной пылью, оседая на лице. Ветер с Невы пробирал до костей, но я привыкла. Я любила этот холод. Он отрезвлял.

Я достала из сумочки пачку тонких сигарет. Щелкнула зажигалкой. Дым заполнил легкие, успокаивая нервы. Пять лет назад я бы умерла от кашля, а сейчас это была часть ритуала.

Телефон в кармане пальто завибрировал.

«Мама».

Сердце кольнуло привычной виной. Я не была дома 5лет. Мне было физически больно находиться в Заречье. Каждый куст, каждый забор кричал о прошлом.

— Да, мам, привет.

— Лизонька... — голос мамы звучал глухо, устало. — Как ты там? Сдала?

— Сдала, мам. Все отлично. Диплом в кармане.

— Умница, дочка. Горжусь тобой.

Пауза. Я слышала, как она дышит в трубку. Тяжело, с присвистом.

— Мам, что-то случилось?

— Да нет... Просто соскучилась. И папа... Сдал он, Лиз. Спина совсем не гнется, да и сердце пошаливает. Он все про тебя спрашивает. Может, приедешь? Хоть на недельку?

Я затянулась, глядя на серые воды канала Грибоедова. Ехать не хотелось. Но совесть грызла. Они старели без меня.

— Приеду, мам. У нас гастроли через две недели, а до этого я свободна. Приеду послезавтра.

— Ой, радость-то какая! — голос мамы дрогнул. — Я пирогов напеку. Ждем, дочка.

Я сбросила вызов и затушила сигарету о мокрый парапет. Приеду. Снова пройду по этим улицам. Увижу их.

Антон.

Я ничего не знала о нем. Запретила маме и Ане (с которой иногда созванивалась) говорить о нем. Знала только, что он остался в деревне. Работает в школе. Женился он на Вере или нет — я не спрашивала. Боялась услышать ответ.

— Эй, такси ждет! — крикнула Маринка, маша рукой из желтой машины.

Я села на заднее сиденье.

— В «Этажи», пожалуйста.

Арт-лофт «Этажи» гудел, как улей. Полумрак, клубы дыма, звон бокалов, джаз, перекрываемый смехом. Здесь собралась вся творческая тусовка Питера. Актеры, художники, режиссеры, непризнанные гении и просто богатые бездельники, ищущие муз.

Я чувствовала себя здесь своей и чужой одновременно. Я знала правила игры. Улыбаться, держать бокал с вином так, чтобы свет играл в рубиновой жидкости, говорить загадочные фразы и не подпускать никого ближе вытянутой руки.

— Ветлугина! Блестящая работа! — ко мне подплыл с бокалом шампанского какой-то критик в вельветовом пиджаке. — Ваша Медея... столько боли, столько страсти! Откуда это в такой юной леди?

Я улыбнулась одними губами.

— Секрет фирмы, Аркадий Львович.

— Может, обсудим ваше будущее за ужином? Я знаю одно чудесное место...

— Простите, я сегодня не ужинаю. Диета.

Я технично ускользнула от него к барной стойке. Заказала сухое красное.

Вокруг шептались.

— Аверин пришел!

— Да ладно? Где?

— Вон там, у окна. Смотри, какой...

Я невольно повернула голову. Мне было любопытно. Столько шума из-за одного человека.

У панорамного окна, спиной к залу, стоял мужчина. Он не красовался, не смеялся громко, как остальные. Он просто стоял и смотрел на ночной город, словно ему было невыносимо скучно здесь.

На нем было темное пальто с поднятым воротником и небрежно намотанный шарф.

Я видела только его спину.

Вдруг он начал поворачиваться. Медленно, словно почувствовав мой взгляд.

Я не могла оторвать глаз. В баре, прямо напротив меня, висело огромное зеркало в винтажной раме, отражающее зал.

Взгляд Клима Аверина встретился с моим в отражении.