Чужой муж из зеркала.

Глава 8(Антон)

(от лица Антона)

Мел на доске скрипел противно, до зубной боли. Я выводил дату: «15 мая 1861 года», но мысли мои были далеко не в девятнадцатом веке. Они были здесь, в душном классе, где двадцать пар глаз смотрели на меня с надеждой, что звонок прозвенит раньше, чем я начну опрос.

— Итак, — я отряхнул руки от меловой пыли. — Кто скажет мне, каковы были основные причины отмены крепостного права?

Тишина. Только муха бьется о стекло.

— Петров? — я посмотрел на рыжего парня на задней парте, который явно играл в телефон под столом.

— Э-э-э... Ну, царь так решил? — выдал Петров, вызвав смешки в классе.

Я вздохнул. Пять лет назад я сам сидел за такой же партой и думал, что весь мир у моих ног. Я мечтал стать великим историком, писать книги, жить в большом городе. А теперь я здесь. Антон Сергеевич. Учитель истории в сельской школе, где половина учеников мечтает свалить в город, а вторая половина — просто дожить до выпускного.

Звонок прозвенел спасительной трелью.

— Урок окончен. Домашнее задание на доске.

Класс опустел за секунду, словно его сдуло ветром. Я опустился на стул, потирая виски. Голова гудела.

В учительскую идти не хотелось. Там меня ждали жалостливые взгляды Марьи Ивановны, математички, и назойливое внимание новенькой «англичанки» Светы, которая уже месяц пыталась затащить меня к себе на чай с плюшками. «Антон Сергеевич, вы такой одинокий, вам нужна женская рука».

Одинокий. Да. Это слово прилипло ко мне, как вторая кожа.

Я подошел к окну. За стеклом бушевал май. Тот самый май, как пять лет назад. Яблони цвели так же яростно, солнце слепило так же беспощадно. Только я был другим.

Я вернулся в Заречье сразу после института. Не потому что хотел. Потому что отец сдал. Сердце, которое мы тогда, пять лет назад, подлатали благодаря Вериным связям, снова начало сбоить. А месяц назад его не стало. Инфаркт. Быстро, ночью. Я даже не успел попрощаться.

Теперь я жил с мамой в пустом доме, который казался склепом. И каждый день ходил в эту школу, мимо того самого места у реки, где мы с Лизой когда-то строили планы.

Лиза.

Я запрещал себе думать о ней. Но память — сволочь упрямая. Она подсовывала мне ее образ в самые неожиданные моменты. В запахе дождя. В голубом цвете неба. В смехе какой-нибудь старшеклассницы в коридоре.

Я знал, что она стала актрисой. Видел ее пару раз в сериалах по телевизору. Она играла каких

то стервозных красоток, холодных и неприступных. Это была не моя Лиза. Моя Лиза была теплой, живой, смешливой. Та женщина на экране была чужой. Красивой, но чужой.

Я собрал тетради в стопку. Надо идти. Мама ждет.

На школьном крыльце я закурил. Дурная привычка, прицепилась ко мне в общаге, когда я пытался запить тоску дешевым портвейном и заесть дымом. Не помогло.

— Подвезти, Антош?

Я вздрогнул. К крыльцу, шурша шинами по гравию, подкатила красная «Тойота». Та самая, на которой Вера когда-то привезла нам лекарства. Только теперь за рулем сидела она сама — уверенная, холеная, в деловом костюме.

Вера тоже вернулась. Работала в районной администрации, рулила какими-то социальными проектами. И рулила моей жизнью, как ей казалось.

— Привет, Вер, — я выпустил струйку дыма. — Не надо. Я пешком. Погода хорошая.

— Садись, не ломайся, — она открыла пассажирскую дверь. — Нам по пути. Заодно и поговорим.

Я вздохнул, выбросил окурок в урну и сел в машину. Спорить с Верой было себе дороже. Она брала измором.

Салон пах ее духами — сладкими, тяжелыми. За пять лет они не изменились, как и она сама. Все та же хищная красота, все та же уверенность в том, что мир должен вращаться вокруг нее.

— Как мама? — спросила она, выруливая на главную улицу.

— Держится. Плачет по ночам.

— Я ей вчера пирогов занесла. С капустой, как она любит. Посидели, чаю попили. Она все про тебя спрашивает. Когда, мол, женишься, когда внуки пойдут.

Я стиснул зубы.

— Вера, мы это обсуждали. Я не готов.

— Пять лет не готов? — она резко затормозила на светофоре, повернувшись ко мне. В ее глазах блеснул гнев. — Антон, сколько можно? Мы с тобой везде вместе. Все в поселке считают нас парой. Я жду тебя, как верная собачонка. Отшиваю нормальных мужиков ради тебя. А ты?

— А я ничего тебе не обещал, — сказал я жестко. — Мы друзья, Вера. Ты сама так сказала тогда, на вокзале. «Я буду рядом, я помогу». Ты помогаешь, спасибо. Но сердцу не прикажешь.

— Друзья? — она усмехнулась. — Друзья не спят в одной постели, когда одному из них плохо.

Меня передернуло. Месяц назад, после похорон отца, я напился. Впервые за эти годы напился до беспамятства. Вера была рядом. Привела домой, уложила. Утром я проснулся в одной кровати с ней.

— Я был пьян, Вера, — сказал я, глядя в окно. — Я ничего не помню. И я просил тебя забыть об этом. Это была ошибка.

— Ошибка, — эхом повторила она. Ее пальцы сжались на руле так, что побелели костяшки. — У тебя вся жизнь — одна сплошная ошибка, Красильников. Ты живешь прошлым. Ждешь ее? Свою Лизу? Так она не вернется. Она звезда теперь. Ей плевать на тебя и на твою деревню.

— Замолчи, — тихо сказал я.

— Не замолчу! — Вера ударила ладонью по рулю. — Открой глаза! Она тебя бросила! Сбежала, даже не выслушав! А я была рядом. Я вытаскивала тебя из депрессии. Я помогала с отцом. Я люблю тебя, идиот!

Машина дернулась и рванула с места. Мы ехали молча. Напряжение в салоне можно было резать ножом.

Вера высадила меня у моего дома, даже не посмотрев на прощание.

— Подумай, Антон, — бросила она, глядя перед собой. — Мое терпение не безгранично. Я тоже хочу счастья. И я его получу.

Она уехала, оставив за собой шлейф пыли и тревоги.

Дом встретил меня тишиной. Мама сидела в гостиной, перебирала старые фотографии. На столе стоял портрет отца с черной ленточкой.

— Пришел, сынок? — она подняла на меня заплаканные глаза. — Есть будешь? Я суп разогрела.