Чужой муж из зеркала.

Глава 9

Поезд дернулся и замер, выпустив клуб пара, словно уставший зверь. Я посмотрела в окно. Тот же перрон, тот же серый асфальт с трещинами, сквозь которые пробивалась трава, то же облупившееся здание вокзала с надписью «Заречье».

Пять лет.

Пять лет я не ступала на эту землю. Я убегала от нее, как от чумы, вытравливала из себя память о ней, заменяя ее огнями Невского проспекта и запахом театральных кулис. И вот я здесь.

Я надела темные очки, поправила воротник бежевого тренча от Burberry (купленного на первую большую зарплату) и взялась за ручку чемодана.

Выход из вагона был похож на выход в открытый космос. Воздух здесь был другим. Не сырым и соленым, как в Питере, а густым, пахнущим пылью, разогретым асфальтом и цветущей сиренью. Запах детства. Запах боли.

Я спустилась по ступенькам, стараясь не запачкать замшевые сапоги.

На перроне было немноголюдно. Парочка дачников с рассадой, сонный таксист, грызущий семечки, и стайка местных бабулек, торгующих пирожками.

Я прошла мимо них, цокая каблуками.

— Глянь, Петровна, — донеслось мне в спину. — Это кто такая? Артистка какая-то?

— Да вроде на Ветлугину похожа... Лизку.

— Да ну! Лизка-то простушка была, а эта фифа городская.

Я усмехнулась, не поворачивая головы. «Фифа». Пусть так. Лучше быть фифой, чем той наивной дурочкой, которую размазали по стенке пять лет назад.

Мама ждала меня у выхода с вокзала. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, в своем выходном платье в цветочек и новом платке. Увидев меня, она всплеснула руками и бросилась навстречу.

— Лизонька! Доченька!

Я обняла ее, вдыхая родной запах — стиральный порошок и ваниль. Мама стала еще меньше, еще суше. Ее руки, обнимающие меня, дрожали.

— Приехала... Красавица какая стала! Господи, не узнать! Совсем городская.

— Привет, мам. — Я поцеловала ее в морщинистую щеку. — Как вы тут?

— Да потихоньку, — она вытерла слезу уголком платка. — Папа дома ждет, на крыльце сидит. Ноги совсем не ходят, до вокзала не дошел бы.

Мы пошли к стоянке такси. Я не хотела тащить чемодан пешком через весь поселок, ловя на себе взгляды.

— Мам, давай машину возьмем.

— Ой, да зачем? Тут идти-то... Дорого же.

— Я заплачу, мам.

Таксист, дядя Миша, который возил нас еще в школу на экскурсии, посмотрел на меня с нескрываемым любопытством, но вопросов задавать не стал. Только хмыкнул, загружая мой чемодан в багажник старенькой «Волги».

Мы ехали по знакомым улицам. Мимо школы, мимо магазина, мимо ДК. Все казалось таким маленьким, игрушечным. Как будто я выросла из этого мира, как из детского платья.

У нашего дома ничего не изменилось. Те же резные наличники, тот же палисадник с пионами. На крыльце сидел папа. Он опирался на палочку и щурился на солнце.

Когда я вышла из машины, он попытался встать, но я подбежала к нему первой.

— Пап, сиди! Не вставай.

Я обняла его. Он пах табаком и старостью. Он так сдал... Плечи стали острыми, волосы совсем седые. Сердце кольнуло острой иглой вины. Я бросила их. Я строила свою жизнь, свою карьеру, свою броню, а они просто тихо старели здесь, ожидая моих редких звонков.

— Лизавета... — прохрипел он, гладя меня по спине шершавой ладонью. — Приехала, стрекоза.

— Приехала, пап.

Мы обедали в гостиной. Мама накрыла стол как на праздник: холодец, пироги, соленья, жареная курица. Все то, чего мне так не хватало в Питере с его вечными салатами и кофе на бегу.

Родители расспрашивали меня про театр, про роли, про город. Я рассказывала, стараясь выбирать самые яркие и безобидные истории. Про съемки в сериале, про смешные случаи на репетициях. Я играла роль успешной дочери, у которой все отлично.

Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. Мы все трое знали, о ком мы молчим. Его имя не звучало, но оно присутствовало незримым призраком за этим столом.

Мама подкладывала мне курицу.

— Кушай, дочка. Совсем исхудала там на своих харчах. Кожа да кости.

— Мам, это называется стройность. Камера полнит.

— Ох уж эти камеры... — вздохнула мама. — А у нас тут новости невеселые. Красильников-старший, Сергей Петрович, помер месяц назад.

Я замерла с вилкой в руке. Кусок курицы встал поперек горла.

— Умер?

— Да. Инфаркт. Ночью прихватило, и все. Даже скорая не успела. Похоронили. Народу было много, уважали его.

Я опустила глаза в тарелку. Сергей Петрович был хорошим мужиком. Строгим, но справедливым. Я помнила, как он учил Антона кататься на велосипеде, как угощал нас яблоками.

— Антоша с матерью одни остались, — продолжила мама, понизив голос. — Тяжело им. Мать его совсем плохая стала от горя, из дома не выходит. А Антон...

Папа кашлянул, выразительно глядя на маму.

— Валя, хватит. Дай девке поесть спокойно.

— А что я такого сказала? — встрепенулась мама. — Я ж не сватаю. Просто говорю, как есть. Сосед все-таки.

— Жаль, — сказала я ровным голосом, не поднимая глаз. — Соболезную.

Внутри что-то шевельнулось. Жалость? Сочувствие? Нет, я не имела права на эти чувства. Антон был для меня чужим. Мужем Веры (я была уверена, что они поженились). Предателем. Его горе меня не касалось.

После обеда я пошла разбирать вещи в своей комнате. Она осталась такой же, как в день моего отъезда. Только пустота на полках и в шкафах напоминала о том, что хозяйка здесь больше не живет.

Мне стало душно. Стены давили. Воспоминания лезли из каждого угла. Вот здесь мы сидели с Антоном и готовились к контрольной. Вот здесь он впервые поцеловал меня в щеку.

Я не могла здесь находиться. Мне нужно было на воздух.

Я достала телефон и набрала Аню.

— Лизка! — ее голос в трубке звенел от радости. — Ты приехала? Правда?

— Приехала. Ты дома? Можно зайти?

— Конечно! Беги скорее! Я пирог с вишней испекла!

Я переоделась. Сменила тренч на легкий кардиган, но осталась в брюках и ботильонах. Я не собиралась мимикрировать под местную. Я хотела сохранить дистанцию.