Чужой рассвет

Глава 1

Данная книга содержит контент, предназначенный для читателей старше 18 лет.

Мир, в который вы погружаетесь, — плод художественного вымысла. Эта история, полная конфликтов и трудных выборов, не смогла избежать сцен жестокости, так как они являются частью её замысла.

Я, как автор, изображаю эти грани не для их восхваления, а чтобы через призму вымысла ярче высветить непреходящую ценность мира, сострадания и человеческой жизни — ценностей, которые я разделяю и в реальном мире.

Пожалуйста, помните о грани между искусством и действительностью. Все события и персонажи этой книги — вымышлены, а любые совпадения с реальностью случайны и непреднамеренны.

***********

Лиана

Вонь. Она всегда приходит первой, еще до того, как я открою глаза. Не просто фон, а агрессивный коктейль из хлорки, вываривающей грязь с полов, сладковатого запаха гноя из перевязочной и едкой ноты дезинфектанта, в котором тонут все остальные ароматы. Он въелся в поры, в волосы, в этот белый, когда-то бывший белым, халат, отстиранный до серости. Я протираю спиртом лезвие скальпеля, и в тусклом отражении на меня смотрит незнакомка. Усталые глаза, подернутые дымкой бессонных ночей. Фиолетовые тени под ними, будто синяки, проступившие изнутри. И губы, поджатые в тонкую, безрадостную ниточку. Восемнадцать часов смены впереди, а я уже чувствую себя выжатым лимоном, пустой скорлупой. Но это обман. Пустота — это всё, что у меня есть. И я ненавижу её.

— Следующего! — мой голос, хриплый от недосыпа и этого вечного смрадного воздуха, режет липкую тишину приемного покоя.

Дверь, покосившаяся на разболтанных петлях, со скрипом, от которого сводит зубы, распахивается. Вваливаются двое рабочих в промасленных комбинезонах, почти волокут третьего. Его лицо цвета мокрого асфальта, весь в липком холодном поту. Из разорванной по шву штанины, пропитанной чем-то темным, торчит осколок кости. Бедренной. Резкий, неестественный угол. Он не стонет. Здесь не принято. Стоны тратят драгоценные силы, которые нужны, чтобы просто выжить.

— Конвейер зажало, — один из них, с обветренным лицом, бросает коротко, пока мы с Артемом, медбратом, тяжело дыша, укладываем пострадавшего на прогибающийся стол. — Сукин сын, полез без страховки. Хотел сэкономить пять минут.

Я уже не слушаю. Слова здесь — это шум. Белый шум отчаяния. Важны только действия. Мои руки, эти предатели, живут своей жизнью. Они уже достали антисептик — дешевый, обжигающий. Шприц с обезболивающим — наша валюта, ее всегда мало. Глаза скользят по ране, оценивая, калькулируя шансы. Открытый перелом, многооскольчатый, со смещением. В идеальном мире — операционная, стерильность, титановые штифты. Здесь, в этом убогом пункте «скорой помощи», чьи стены пропитаны чужими страданиями, можно сделать лишь одно — собрать его, как умеешь, и молиться, чтобы не началась гангрена. Остальное — как повезет.

— Держи его крепче, Артем, — говорю я, и мои пальцы смыкаются на его ноге выше и ниже перелома. Кожа горячая, липкая, живая. В отличие от всего вокруг.

Я делаю рывок — резкий, точный, отработанный на десятках таких же несчастных. В воздухе раздается тот самый звук, от которого у меня до сих пор сводит желудок, — глухой, влажный хруст. Мужик на столе издает сдавленный, животный хрип, его тело на секунду выгибается в дугу, а затем обмякает, погружаясь в блаженное небытие. Бывает лучше. Меньше боли. Для него. Для меня. Всегда для меня.

Пока я накладываю шину из того, что было под рукой — кусок старой пластиковой панели и бинты, уже не первый раз стиранные, — мой взгляд застревает на единственном грязном окне. Стекло мутное, в разводах, но за ним, как на проклятой диораме, наш квартал: серые, обшарпанные коробки, паутина бельевых веревок, вечный, удушающий смог, поднимающийся с фабричных труб, окрашивающий закат в ядовито-рыжий цвет. И там, высоко-высоко, на самом верху купола, отделяющего нас от неба, мерцает, переливается всеми цветами радуги голографическая реклама. Буквы, от которых что-то острое и жгучее вонзается мне в грудь: «ИГРЫ. СТАНЬ ЛУЧШИМ. ДОБЕРИСЬ ДО МАТЕРИКА!»

Материк. Не слово-призрак. Слово-вызов.

— Снова упиваешься их пропагандой, Лиана? — старый доктор Мэлоун, мой наставник, ставит на поднос использованные инструменты с лязгом. Его руки, когда-то такие же твердые и уверенные, как мой скальпель, теперь предательски трясутся — виноваты и возраст, и та медленная отрава, которую мы все понемногу вдыхаем с воздухом кварталов. Отрава покорности.

Я не отвечаю. Просто плотнее, почти с жестокостью, затягиваю узел на бинте. Слова — это роскошь для тех, кто может себе позволить иллюзии.

— Оставь эти глупости, — он качает своей седой головой. Глаза его, словно два высохших колодца, полны старой, выцветшей горечи. — Никто из наших на Материк не попадал. Никто. Только смерть там ждёт. Все эти Игры... просто цирк для зверей. А мы — зрители в дешевых местах. Наш удел — смотреть и терпеть.

— Мне нужно попасть туда, Мэл, — тихо, но отчеканивая каждое слово, говорю я, заканчивая перевязку. Звучит это не как молитва, а как вызов. Самой себе. Всем им.

— Зачем? — в его голосе нет осуждения, только усталое, пропахшее дезинфекцией и смертью понимание. — Ради мимолетной славы? Ради сытой жизни, которую ты всё равно проешь и пропьёшь в одиночестве, пока не станешь такой же развалиной, как я?

Я поднимаю на него глаза, и он видит в них не фанатичный блеск, а холодную, отполированную до бритвенной остроты сталь.

— Чтобы доказать, — говорю я, и мой голос впервые за день обретает твердость, — что я не просто винтик. Что я не обязана гнить здесь, пока мои кости не сотрутся в пыль об этот линолеум. Чтобы посмотреть в глаза тому, кто решил, что мое место — здесь, в этой вонючей яме, и плюнуть в них.