Цикл Ворона

Глава 4. Первые шаги

Затормозив рычагом перед самым приземлением, спусковая платформа издала протяжный скрип и медленно опустилась на землю, поросшую мягким мхом и папоротником.

— Фух, вот это поездочка, — еле разжал пальцы, вцепившиеся в канат, пробормотал Орленок. — Что это было?! Как ты узнал, что центральная платформа будет так раскачиваться?

Я отряхнул с рук липкую смолу и осмотрелся. Воздух здесь был другим — густым, прохладным и насыщенным запахом прели. Кое-где уже стояли другие кандидаты: кто-то отряхивался, кто-то, согнувшись, ловил ртом воздух.

— Я не знал наверняка, — тихо ответил я. — Но перегруженный механизм скрипит громче. А страх...

— ...Заставляет людей цепляться друг за друга, а не за канаты, — плавно вставила девушка, спустившаяся с нами. До сих пор крепко сжимая свой посох, она закончила мою мысль. — Это и создает качку. Ты же это хотел сказать?

Я встретился с ней взглядом и одобрительно кивнул. В ее глазах светился острый, живой ум.

— Я — Дочь Мудрой Совы и Грациозной Лани, — представилась она, и в голосе ее слышалась тихая гордость. — Вижу, вы отличаетесь от того сброда, что спустился на главной платформе. Предлагаю держаться вместе. Один камень слаб, а нагромождение камней — уже похоже на гору. Ведь так?

Её взгляд стал хитрым, как у лисы, но злого умысла в нём не было — лишь легкая, почти игривая искорка, напоминавшая о моем разговоре с Орленком.

— Мы с братом того же мнения! — к нам шагнул один из двух молчаливых парней. Его лицо, серьёзное и скуластое, теперь выражало открытую решимость. — Вместе нас будет не так-то просто сломить.

Я снова кивнул — на этот раз более весомо, уже от имени нашей пока ещё не оформившейся пятерки. Мы обменялись крепкими, короткими рукопожатиями. Жест был простым, но в нём читалось нечто большее, чем просто знакомство: признание равных, готовых положиться друг на друга перед лицом неизвестности.

Пока мы говорили, мой взгляд скользнул к месту, куда рухнула центральная платформа. Оттуда доносились приглушенные стоны и резкие команды. Над клубами поднятой пыли уже маячили фигуры наставников.

Испытание началось. Не с торжественной речи у костра, а с немого вопроса, обращенного к каждому из нас: сумеешь ли ты устоять на ногах, когда почва уходит из-под них? И мы только что дали на него первый, молчаливый ответ.

Гром появился внезапно, словно тень, и так же неподвижно наблюдал за суетой молодого поколения, что-то подмечая про себя. От его взгляда не укрылся ни один юный воин. Заметив нашу группу, он довольно ухмыльнулся и обратился ко всем — голосом всё таким же спокойным, но таким же громким как наверху:

— Это был лишь спуск. Настоящее испытание ждёт вас в лагере. Инструктора проведут вас.

Сказав это, он словно растворился в утреннем воздухе, оставив после себя лишь лёгкое потрескивание, похожее на разряды далёкой молнии, — и полную тишину.

Суета прекратилась мгновенно. Никто из нас до сей поры не видел подобного. Орленок, попятившись, споткнулся и шлепнулся на землю. Даже братья-молчуны застыли с разинутыми ртами. Лишь наставники не дрогнули, как будто видели это тысячу раз. Они тут же взяли инициативу, начав строить нас в группы и отправлять по узкой тропе, уходящей в чащу.

— Юный Клык, — доковылял до меня Орленок, потирая ушибленный зад. — Ты знаешь, что это было? Вот он стоит, и тут — бах! — и нет его. Такого ведь не бывает? — В его глазах читался немой вопрос и детский испуг.

— Отец рассказывал мне о таком, — осторожно начал я, подбирая слова. — Это было проявление Маны — древней силы, что течёт во всём вокруг. Но не все способны её использовать. Такие люди живут в Длинном Доме. Это всё, что я знаю.

— А я слышала, — поравнявшись с нами, вступила в разговор Дочь Совы. — что лагерь посвящения нужен как раз для того, чтобы выявить у нас такие способности. И что воины, прошедшие обучение в Длинном Доме, могут стать верховными старейшинами. Такими, как Гром.

— Это получается, — не унимался Орленок. — можно стрелять солнечными лучами из глаз или... или дышать огнём? — в его голосе уже звучал не страх, а неподдельный восторг.

Тут к диалогу подключились братья. Более рослый и широкоплечий из них, до сих пор хранивший молчание, сказал низким, уверенным голосом:

— Наш отец, Тихий Змей, рассказывал. Был в его отряде воин, что умел обращаться с огнём. Отец поведал эту историю лишь раз, когда перебрал забродившего сока после удачной охоты..., говорил, что, когда на них напал зверь, тот воин вспыхнул, сияя ярче рассветного солнца. Зверь отпрянул и убежал, но... — голос брата дрогнул. — но воин не смог потушить себя. Сгорел заживо. Так быстро, что они даже не успели понять, что случилось. Мы думали — страшилка для несмышлёнышей. А теперь...

Он умолк. В его глазах, и в глазах его брата, не осталось и следа детского восторга — лишь трезвая, леденящая тревога.

— Тогда насколько же искусен старейшина Гром, — тихо произнёс я. глядя вглубь леса, куда вела тропа. — если он может раствориться в воздухе, не причинив вреда даже травинке?

Мы шли по узкой тропе, и разговор сам собой затих, поглощённый скрипом веток под ногами и тяжёлым запахом влажной хвои. Каждый был погружён в свои мысли. А я.… я чувствовал лёгкое, едва уловимое покалывание в кончиках пальцев. То самое потрескивание, что оставил после себя Гром, отзывалось внутри меня тихим, настороженным эхом.