Циннвальдитово-розовые Хроники

Часть 1, Незыблемая Империя. I - Нетрезвенный.

— У тебя десять минут на то, чтобы убрать свой зад из комнаты! Плати или выметайся!

Я открыл глаза и резко встал. Там же сконфузился, поморщился и обхватил голову руками. Она трещала так, будто внутри поселился кузнец, не просыхавший уже месяц. Рядом с койкой стояла бочка с водой, пахнущей городскими стоками и крысиной радостью. Другой воды всё равно не было.

С трудом умылся. Вытерся грязным полотенцем. В треснутом зеркале отразилось лицо, разделённое на три части. Я вздохнул.

— Всё так же красив, Мортимер?

Времени на сборы — пара минут. Больше этот гадюшник меня не держал.

И, господи, как же всё болит…

---

Дверь жалобно скрипнула за спиной, я покрутил ключ в руке и пошёл вниз по совсем прохудившейся лестнице. Она не просто скрипела, нет, он выла и стонала даже под моим небольшим весом. Ума не приложу, как она не рухнула.

Стрельнув взглядом в старика-трактирщика, коих во всём мире невиданное число, ничуть не менее угрюмых, жадных и дотошных, с улыбкой положил ключ на стойку. Трактирщик — старый, угрюмый, с глазами вороватой крысы — получил горсть медяков и дежурную улыбку.

— Спасибо, старик! — ляпнул я ему напоследок, подмигнув.

Вывалился на улицу.

---

Солнце резало глаза. Пень — дыра, а не город — встретил привычными запахами: сырость, немытые тела, надежда, что местному барону плевать или не плевать на всё. Империя гнила, но держалась. Непонятно зачем.

Древние когда-то были великой расой. Потом Создатель разгневался, опустил Рай и поднял Ад. Теперь от былого величия остался технохлам, причудливые алтари и расизм, который передаётся с кровью.

Так что же из себя представлял этот Пень? До Войны, что была тысячи лет назад — «Падения» — из легенд и сказаний, былин и хроник можно сказать, что крупный город, построенный вокруг здоровенного дерева, может в двести охватов, а то и больше. Седые головы говорят, что некогда там покоилось древнее зло, что сдерживалось силами добра, но в конце концов вырвалось и стало одним из рычагов к всеобщей бойне. Другие, наоборот, что древо было тем, кто сдерживал добро от возвращения в мир, а когда сила тьмы наконец иссякла, то оно выстрелило собою из-под земли и начало расправляться со всем дурным на свете.

Как ни посмотри, Дерево было не то божеством, не то архиврагом, но определённое влияние на народ оно имело несомненно. Бьюсь об заклад, было у папаши и культистов немало. Хорошая заварушка могла быть делом частым.

В наше же время посреди уже давным-давно давно издыхающего «города» красуется огромных размеров пень, ничуть не меньше в размерах, как мне всегда думалось. Иногда из него потягивались веточки и ростки, я видел даже пару таких сам, но никогда они не проживали больше, чем год — местные и пришлые любят оставлять себе вещички в память о былом.

---

Дорога, на которую местный баронишко, гарнизон и слуги клали большой свиток дел, была разбита везде, кроме культового места — там росли исполинских размеров корни. То и дело я спотыкался об напоминания о нелёгкой истории наших земель. Большие и маленькие, но все они наталкивали на мысли примерно одинаковые.

Конюшня, или то, что принято звать конюшней, была недалеко от Ниженска, условно названного местными за контингент народа, живущего там. Бывшие и настоящие воры, преступники помасштабнее и люди с большой наградой за голову, не говоря о всяком простом весьма бедном люде, который, как в муравейниках, гнездился чуть ли не друг на друге, экономя место, тепло и плату за жильё. Гадость.

Дневник, что давно стал мне журналом учёта и бестиарием в том числе, даже чуть раз не украли. Жаль, что воришка умел читать, но так и не разобрал моего почерка, особенно после профилактической взбучки за ловкие ручки.

---

На самом деле, верно будет сказать «рынок ездовых животных», но конница есть конница, зовут её так везде: в бою, у меня родине и в клоаке дьявола, наверное, тоже.

Раньше, когда человек не знал, что не одинок, а если и знал — предпочитал копьё речи, выбор средств передвижения был скуп и дорог, иногда даже для богачей, но теперь вопрос экзотики закрыт раз и, надеюсь, навсегда.

Я наёмник. Наёмник — не совсем авантюрист, а тот, кому платят за хорошую работу и профессионализм. В моих условиях, когда приходится охранять караваны, расправляться с еретиками, ловить преступников и путать следы для подпольного мира, заботиться о чём-то весьма тяжело. Чего греха таить, я даже не помню повод, по которому налакался до беспамятства, а вот результат, разумеется, давал о себе знать ежесекундно, неспешно сдавая позиции ещё не постаревшему организму. Но иногда правила дают сбой.

Карты я пишу сам, по крайней мере моих пометок на любой из них немало, потому я точно знал, в какое заведение меня ведёт дурная голова.

---

— Подходи, люд, подходи! В «Разбитом седалище» всегда найдётся скотина похлеще владельца серпентария! — раздавался севший и немного сиплый низкий голос примерно за квартал до промежуточной точки.

Подойдя ближе, посреди очередного перекрестия дорог, размахивая огромной красной табличкой с символикой заведения, стоял дварф на чём-то вроде подставки. Но до того она была огромной, что вернее будет назвать её настоящей платформой, на коих проводят показательные казни или горланят местные и странствующие труппы.

Одет он был шутоподобно, только бубенчиков и не хватало, чтоб подавать любителя власть имеющих к столу для богатых персон.

Моё основное оружие выживания — молчание. Сколь бы ни хотелось съязвить, пройдя мимо, в этот раз удержаться я смог. Но как же он напрашивался! Такого большого впечатления горлодёры на меня давно не производили, с самых пор кампании в Белом Союзе, когда ещё с десяток лет назад я состоял в войске «Воли Света».

Я никогда не считал себя особо дерзким, даже наоборот, добрая чёрная шутка мне служила инструментом сближения с кем б то ни было, но тогда в моей карьере были странные времена: в конце концов, не был я на всей родной земле с рождения, мало что успел повидать, а тогда посмеяться было всегда с чего и кого.