Цвет любви - рыжий!

11

Стекла в окнах задрожали и загудели на разные голоса, а чашки на столе мелко и тревожно зазвенели. Алисе показалось, что в их звоне можно различить тревожные слова.

В тот же миг электрический свет снова погас. В дом вползла вязкая, почти осязаемая тьма. И вместе с ней – звенящая тишина. Звуки пропали: даже угли в печи не трещат. Впрочем, может, они уже прогорели?

Алиса боялась не услышать своего голоса.

– Что это? – испуганно, сорвавшись на шепот, выдохнула она. И с облегчением осознала, что отлично себя слышит.

– Ничего, ничего, – с некоторой озабоченностью в голосе отозвалась бабушка. – Это ляга.

Алиса в темноте почувствовала, как она встала.

– Лягушка? – недоверчиво переспросила Алиса.

– Ну, не совсем лягушка, – в голосе Любавы послышалась вымученная усмешка. – Сидит себе где-то в самой глухой топи старая-престарая, с печку величиной, лягушка-квакушка. Сны свои смотрит. Иногда так громко квакает во сне, что аж земля дрожит...

Опять шутит, что ли? Алиса услышала ее шаги, мимо промелькнула тень.

– Силы там разные есть, – донесся со стороны голос Любавы. Похоже, она подошла к выключателю. – Не наши. Не злые, нет... по большей части. Но чужие. Позабытые, дикие. Спят себе с незапамятных времен в своих болотах, в глубоких бочагах, в топи-трясине. Иногда просыпаются, шевелятся, ворчат что-то. Да кто их поймет-то? Нам их языки неведомы.

Раздался негромкий шелест – похоже, Люба опять провела ладонью по выключателю. Едва различимо донесся ее успокаивающий шепот. И свет вспыхнул. В этот раз он оказался нервным, дрожащим, красноватым. И лампочка ненадолго странно и жутко загудела, словно с чем-то борясь.

Но вот и все! Горит как раньше. Победила лампочка в борьбе со своим неведомым «чем-то». Да будет свет!

– Бузят они иногда. Или любопытствуют. Особенно когда чувствую новую силу. Новую, незнакомую кровь на своей земле. – Любава вернулась к столу, но не села.

Она стояла, слегка наклонив голову, прислушиваясь к чему-то за стенами дома.

– Что-то сегодня разошлись не на шутку, – пробормотала она себе под нос, и в ее голосе прозвучала озабоченность. – Обычно так не буянят. Чует мое сердце, неспроста это...

– Да кто ж эти «они»? – воскликнула Алиса, уже не в силах сдержаться. – Эти древние силы? Или кто-то другой?

Она обхватила себя за плечи, внезапно ощутив холод. Дикий холод, возникший словно бы внутри ее головы и быстро-быстро растекшийся по телу.

Любава медленно повернулась к ней. Выражение ее лица было серьезным, а взгляд – сосредоточенным. Она положила ладонь Алисе на лоб и прошептала два-три слова, смысл которых остался непонятен. Тут же от ее ладони повеяло жаром – буквально на миг – и Алиса перестала мерзнуть.

– Те, кто живут за рекой, в глухих болотах, – как ни в чем ни бывало ответила ей бабушка. – Кого сюда, на нашу сторону, не пускают наши деревенские… Местные. Свои.

Любава вздохнула словно бы даже с сочувствием. К тем, болотным, чужим.

– Тянет их иногда к свету, к теплу, к человеческому жилью. Пробуют прорваться, потеребить границы. Но не выйдет. Деревня наша крепко стоит. Мы держимся вместе. Зла-то в них нет… Ну или не во всех есть… Просто... сила у них такая… тяжелая, темная. От нее и свет гаснет, и техника барахлит, и в голову дурные мысли лезут. Ничего страшного, – повторила она, на этот раз прозвучав совсем неубедительно. – Это редко бывает. А чтоб вот так… совсем редко. Надо переждать.

По тому, как Любава сжала губы и как внимательно вслушивалась в тишину, было ясно, что «ничего страшного» – это лишь формулировка типа «все под контролем» из голливудских фильмов. На самом деле все, мягко говоря, «несколько серьезнее» и может по-настоящему угрожать деревне. А, значит, и ей, Алисе, внучке бабушки-волшебницы.

«Ну конечно, – подумала Алиса, – пытается успокоить перепуганную студентку, горожанку тепличную, к тяготам непривычную».

– Они... очень опасные? – стараясь выглядеть спокойно, спросила она.

– Для тех, кто сам к ним пойдет, кто проявит глупость и самоуверенность – да, – прямо, без прикрас ответила Любава. – Любопытных и наглых гордецов они не терпят. Могут и запутать, и в трясину завести, и навязчивыми видениями замучить. Могут и погубить. И поработить. Но к нам, в сердце деревни, они не суются. Силы не равны. Наша воля и связь с этой землей – сильнее. Так что спи без тревог. Просто запомни правило: не ходи одна за реку. Никогда. А лучше вовсе к ней не подходи за околицей. Только в деревне. И не слушай, если кто позовет оттуда знакомым голосом. Или помощи попросит. Прикинется ребенком-потеряшкой или принцем раненым… Да хоть мама родная, хоть отец, хоть возлюбленный, хоть я сама… Не они это, запомни крепко. Не они, а морок. Ладно? Договорились?

Алиса молча кивнула. Ей вдруг очень, до дрожи в коленках, захотелось остаться навсегда в этом безопасном домике, никуда не ходить одной, особенно – из деревни, а уж точно – с наступлением темноты.

Любава вздохнула, подошла к окну и посмотрела в непроглядную темень снаружи. Что она там могла разглядеть – в полной-то темноте и через листья плюща, прижавшегося на ночь к стеклу? Или она не глазами смотрела, а как-то иначе?