Цвет любви - рыжий!

32

Место оказалось на редкость удачным. Лощина, прикрытая кустами, по дну которой протекает громко журчащий ручеек с прозрачной водой. На плоском камне удобно сидеть, а рядом можно и развести огонь. Любава махнула рукой на опасения Алисы, что дым их выдаст. Заявила, что «уж с этим-то я справлюсь».

Они покормили Филимона и обустроили нехитрый лагерь. Бабушка обставила на пятьдесят метров вокруг сторожки из веточек, чтобы предупреждали тех, кто внутри, и путали тех, кто снаружи. А прямо вокруг камня, в радиусе десяти шагов, повтыкала палочек с хитро повязанными на них нитками – чтобы скрывали все, что внутри круга, выдавая вид из прошлого вчера за настоящее сегодня.

– Коли погода не спортится, сгодится и такая маскировка, а спортится – приложу другую, – пожала плечами Любава.

Сам плоский камень она устелила тряпочками и заговорила так, что он раздвинулся вширь втрое и стал мягким как перина. Когда придет время ночевать, устроятся на нем все втроем.

Огонь она развела и закрутила дым так, что он уходил прямо в землю, заодно скрывая свет костра. И никакого запаха от этого дыма!

«Вот бы такой магии в наш мир, экологи с руками оторвут», – усмехнулась про себя Алиса.

Поели, наконец, и сами. Поделились, конечно, и с вечно голодным, хоть и только что кормленным псом. И Любава продолжила свой рассказ, прерванный столь грубым и бесцеремонным появлением колючих шаров.

– Про поле я тебе говорила. Река вот нас прикрывает с одной стороны, а полюшко - с другой. Век им благодарность обоим. Мир-то наш дикий, старый, и не все в нем нам рады. А поле… оно ловит зло, чует инакое, остановит чужого. Не пропустит.

Алиса удивилась:

– Я думала, только за рекой дикость эта… Ну древность, силы всякие там… На том берегу. А наш-то берег безопасный. Да я ж по нему и приехала!

Любава вздохнула.

– Ты откуда приехала – туда той же дорогой не уехать. Если пойдешь по ней, не к тракту своему выйдешь, а в места совсем иные. Я тебе даже сейчас и не скажу, какие, там все переменчиво. Да не только там. Здесь-то тоже. Но здесь крепят… Хоть и старые, да держат корни пока что. Мы вот идем по таким… островкам закрепленным. Как по топи, по кочкам прыгаем. Или почему, думаешь, морок мой работает? Вчерашний день вокруг нас показывает всякому, кто посмотрит издалека? Зыбкие здесь места.

Алиса поняла, что не догоняет. Но решила отложить «на потом». Бабушка явно хотела рассказать что-то еще.

– Только два разрыва есть меж полем и рекой, – продолжила рассказ Любава. – Один – там, где дорога, по которой ты с бабкой-манком пошла и в реку угодила. Второй – пошире, там, где Ближний лес подступает к самым домам. Но там дом Василины стоит, так что едва ли беда сунется с той стороны. Да и Борис-лес, Ближний-то наш, всегда был спокоен и крепок на корни. Своих слушает, о чужих рассказывает.

Алиса вспомнила, как Владислав лечил дерево, на котором выступила какая-то странная гниль, и рассказала об этом бабушке. Любава нахмурилась.

– Дурная это штука. Кто-то пробраться хочет. Просачивается… это как бы пот от его усилий. Но случается иногда. Владислав такое примечает и залечивает.

– Но кто?

– Да кто ж его знает? Кто-то оттуда, где теряется форма, рассекаются тени, тлеют души.

Любава замолчала. Молчала и Алиса, не зная, как понимать эти слова.

– Боюсь, туда Владика и затянуло, – выдала, наконец, бабушка. – По твоему сну ежели судить.

Алиса обомлела. Вот тебе раз. Как же из подобного места его вытаскивать?!

– Но мы его вытянем… – уверенно сказала Любава, угадав сомнения внучки. – Обязательно вытащим.

«Ага, все под контролем, гражданских просят освободить периметр, повторяю, все под контролем…» – выскочило воспоминание из какого-то фильма. Кажется, там все кончилось плохо. Но… А что делать? Если не мы, то кто?!

И, совершенно неожиданно для себя, Алиса наполнилась непреклонной решимостью. Ей даже показалось, что кончики пальцев слегка замерцали.

– А ну-ка, внученька, ручки-то вытяни… – послышался удивленный голос Любавы. – Во-он в ту сторонку, видишь, сухостой там…

Алиса послушно вытянула руки в сторону засохшей сосны.

– Умница ты моя… – бабушка ободряюще улыбнулась. – А теперь отпускай!

Алиса только хотела спросить, что отпускать-то, как поняла, что сияние, пульсацией нараставшее на кончиках ее пальцев, больше не держится – оно сорвалось и стремительно прыгнуло, обволакивая сухой ствол дерева от корня и до обломанной верхушки. Раздался треск и во все стороны полетела щепа.

Алиса инстинктивно спрятала лицо за ладонями. А когда посмотрела, оказалось, что ствола больше нет. На его месте оседала древесная пыль. Вокруг, в большом радиусе, валялись разбросанные щепки и палки, но их было слишком мало для такого объема древесины. Сухое дерево, как это говорят в фантастике, «дезинтегрировалось».

В глубоком потрясении Алиса разглядывала свои руки. Руки как руки. Немножко грязные. И ногти бы… Да о чем она думает! Она только что сделала невероятное! Сама!

– Ну вот, горлица ты моя, – проворковала Любава, – ты и оперилась. Только не спеши из гнезда-то выпрыгивать, летать-то тебе пока рановато. Поубиваешь еще всех нас, да, Филимон?