Цвет любви - рыжий!

33

После еды они решили проверить оберег. Алиса вынула из кармана деревянный сучок, положила его на раскрытую ладонь и сосредоточилась, мысленно взывая к Владиславу. Но оберег лежал безжизненно, как простой кусок теплого, отполированного дерева. Ни малейшей дрожи, ни намека на движение.

– Не готов еще, – покачала головой Любава. – Или далеко. Сила связи зависит от многого.

Вскоре окончательно стемнело. Они улеглись на мягкое ложе, ранее сотворенное бабушкой-колдуньей из камня и тряпицы. Пес запрыгнул к ним и расположился в ногах.

Время до утра прошло на удивление спокойно. Словно они не в Дальнем лесу спали, а в своем доме в деревне. Звуки и запахи ночного леса их не тревожили, а убаюкивали, проходя через двойную завесу иллюзий и преломлений, созданную Любавой вокруг лагеря.

Утром они позавтракали и двинулись в прежнем направлении, углубляясь в Дальний лес. Дубравы сменились темными, сумрачными ельниками, где земля устлана хвойным ковром, а воздух пахнет смолой и сыростью. Еловый лес, в свою очередь, чередовался светлыми сосновыми борами с красновато-коричневой подстилкой из опавших игл. Встречались и березовые рощицы, и смешанные леса.

Время от времени путь преграждали каменистые ложбины, в которых журчали ручьи. Через них приходилось перебираться по упавшим стволам или перепрыгивать с камня на камень, всякий раз рискуя поскользнуться. Филимон неизменно первым оказывался на том берегу, с нетерпением поджидая отстающих.

«Как же далеко ты забрался, Владик… – думала Алиса. – Вот тебе и закваска. Эвона куда занесло… И неведомо, сколько еще топать, чтобы тебя найти. На ковре-самолете ты летел или царь-волк унес тебя на своей спине? Может, похитила тебя, прекрасного, голодная до молодцев дракониха?»

Местами они натыкались на следы давно ушедшей человеческой жизни. То среди чащи внезапно проступали контуры гнилого сруба, почти полностью вросшего в землю и покрытого мхом. То угадывались очертания бывшего очага, камни которого скрывались за растительностью. Один раз они вышли к деревянному идолу, вырубленному из огромного ствола – почерневшему от времени, с прорезями вместо глаз и рта. Из сомкнутых на груди рук его рос молодой папоротник.

Любава схватила Алису за плечо, не дав ей приблизиться к идолу.

– Не ходи. Там духи старые, чужие. Не наши. Ты их не тревожь. Когда-то здесь другие люди жили, молились своим богам. Лес их дома и капища поглотил, боги забыты, но тень памяти осталась. Она может быть… цепкой. И мстительной. Или сумасбродной. Ни к чему нам с ними тягаться.

Алиса напряглась и поспешила мимо, чувствуя на спине тяжелый, незрячий взгляд идола.

Несколько раз за день Любава внезапно замирала, поднимая руку в предупреждающем жесте.

Она прислушивалась к лесу, и тогда ее взгляд становился рассеянным, словно впитывающим пространство.

Она приглядывалась к лесу, и тогда ее взгляд становился острым, словно вспарывающим сокрытое.

Однажды они все, включая Филимона, затаились за густыми зарослями лещины, пока мимо, в паре десятков шагов, не прошел огромный, покрытый бурой шерстью лесной великан – лось. Он шел неторопливо, гордо неся на голове рога, но от его могучей спины и спокойствия веяло такой первобытной мощью, что Алиса боялась пошевелиться. Она-то думала, что лоси – как лошади, только ну… рогатые. А этот был метра два в холке, не меньше.

В другой раз Любава резко сдернула ее с тропы, и они наблюдали, как по стволу старой осины, словно живая ртуть, заструилось нечто серебристо-прозрачное, переливаясь на свету. Это существо, не имевшее четкой формы, исчезло в дупле, не оставив и следа.

– Не знаю, что это, – покачала головой Любава. – Может, лесной дух. Не все они злые, есть просто любопытные. Лучше не встречаться. Привяжется такой невовремя…

Новый день уже близился к вечеру, когда лес поредел, уступив место холмистой, пересеченной местности. Солнце висело низко, отбрасывая длинные, косые тени. Появились глубокие овраги, поросшие ольхой и орешником, а повыше – сосной. Их склоны были изрыты промоинами. Местами открывались выходы камня – будто кто-то исполинским мечом рубанул по склонам, обнажив древние желтоватые пласты песчаника и известняка. Воздух стал еще прохладнее, в низинах сгустились синие сумерки.

Путешественницы задержались на пригорке, чтобы перевести дух и в очередной раз опробовать оберег. Алиса, уже почти не надеясь, вынула деревянный сучок. Он лег на ее ладонь, такой же неподвижный, как раньше. Она закрыла глаза, снова попыталась представить Владислава – его улыбку, насмешливый взгляд, теплые, сильные руки.

И вдруг оберег дернулся. Словно рыба, выброшенная на берег, он резко, судорожно подпрыгнул на ее ладони, явно потянувшись вправо, в сторону обрыва. Движение было коротким, резким, и после него деревяшка обессилела, замерла в ее руке, но уже не мертвой, а как уставшее, но живое существо.

Любава ахнула. Ее глаза вспыхнули.

– Работает! Чует! Вон туда!

Она указала в направлении, куда дернулся оберег – в зловещую темень ущелья, откуда уже поднимался ночной холодок и пахло сырым камнем и гниющими листьями.

Не говоря ни слова, они, подхлестываемые надеждой, поспешили вниз с крутого склона, навстречу сгущавшимся сумеркам и тайне, что ждала их в каменных объятиях холма.