Цвет любви - рыжий!

41

Еще какое-то время они шли в задумчивом молчании. На горизонте уже показались первые дома деревни. По виду она была раза в три, а то и в четыре больше бабушкиной.

Чем ближе они подходили, тем тревожнее становилось на сердце у Алисы. Воздух здесь был тяжелым и душным. Попахивало гнилью. А еще несло дымом, но не из печки, а как от недавнего пожара.

Иногда налетало облако сладковатой, но при этом едкой пыльцы. Она раздражала нос и горло, заставляла чихать и кашлять.

А вот и деревня. Ближние к полю дома стояли криво, некоторые почти развалились, их стены покрылись мхом. Древесина глубоко растрескалась. А один из домов и вовсе сгорел, осталась только обугленная печка да круг из головешек и паленой земли.

Деревня с этой стороны выглядела так, будто ее оставили на произвол судьбы. Но дальше виднелись и жилые дома, и деревья, и пышные цветники. Бедствие, каким бы оно ни было, пока прошло только краем. Или это продолжается уже давно, постепенно распространяясь от околицы к центру?

А вот появились и жители. Угрюмые и перепуганные, они вышли навстречу гостям. В сухопаром мужчине с обветренным лицом, что возглавлял их, Алиса узнала Владимира.

Филимон остановился, принюхиваясь. Он явно не доверял этой деревне и собирался быть настороже.

Разглядев пришлых, Владимир повеселел, приветственно махнул рукой. Что-то сказал своим людям, и они тоже замахали руками, донеслись радостные крики. Когда путешественники подошли поближе, сбежалась уже почти вся деревня.

Владимир низко поклонился званным гостям, а потом всех поочередно обнял. Алиса заметила, что в уголках глаз у него блеснули слезы.

– Дождались-таки. Уж думали, все, конец. Каждый день, почитай, по несколько из нас выбывает. Вон, у ручья, Настасья вечером упала, домой-то принесли, но так и слегла, лежит, не встает. И у Петрака дети... – он махнул рукой, не в силах договорить.

Влад кивнул и, не тратя слов, принялся за работу. Он обошел деревню по околице, прикасаясь к земле, к стенам домов, к чахлым, полумертвым деревьям. Он шептал им на том же древнем языке, что звучал в песне, и из его пальцев струился мягкий, зеленоватый свет, оказывавший живительное воздействие.

Там, где он проходил, пятна на стенах бледнели и осыпались, трещины стягивались, будто зарубцовывались раны. Воздух становился чище.

Но это стоило ему немало усилий. Любава шла рядом, неотступно, положив руку на плечо мастера. Однако и ее ресурсы были не безграничны. Лицо побледнело, губы плотно сжались. Алиса видела, как на висках у бабушки проступила седина, которой еще утром не было.

Когда они, завершив круг, добрались до самого большого и пока еще крепкого дома на окраине, оба, как подкошенные, рухнули на землю. Их лица были пепельно-серыми, а одежда – мокрой от пота. Жадно глотали они колодезную воду из крынки, поднесенной заботливыми жителями.

– На время, – выдохнул Владислав, с трудом отрываясь от воды. – На месяц, от силы на два. Потом все вернется. Корень подгрызен не здесь, оно глубже. Мы сняли лишь симптомы, как промыли и обеззаразили гниющую рану, наложили повязку. Если б причина была снаружи, этого бы хватило. Но она внутри, и она не устранена.

Он разделил с Любавой остатки целебного меда и откинулся на землю.

– Спасибо Трофиму, теперь не умрем, – грустно пошутил он.

Влад лежал в полном изнеможении, раскинув руки, стараясь восстановить хотя бы часть сил. Любава прилегла неподалеку на предложенную жителями циновку.

Алиса, не в силах сидеть сложа руки, решила пройтись по деревне. Она разглядывала пустующие, оскверненные напастью дома окраины, видела испуганных детей, прятавшихся за юбки матерей, и стариков, с надеждой глядящих на нее.

Она видела высокие кроны деревьев-стражей там, где разрушение не коснулось деревни. Видела она и пустоту голубого неба вместо листьев в тех местах, где деревьям-стражам следовало бы быть. И в ее сердце что-то стронулось, сложилось.

Озарение – внезапное, ясное и неоспоримое знание пришло к ней. Не из разума или памяти, а словно бы из каждой частички ее тела, из самой ее крови, из пробуждавшейся постепенно силы, что связывала ее с этим миром. Она просто знала, что должна сделать.

Алиса достала из рюкзака сверток, бережно хранимый все это время. Три будущих дерева. Три «зачатка жизни», как сказала когда-то Любава. Вот – каштан-страж, подаренный ей в саду, теплый и живой. Вот – хрупкий росток от Древняка, спасенный у подножия мертвого исполина, – символ возрождения из праха. А вот и крепкий тяжелый желудь, подобранный ею в глубине Дальнего леса. Тоже сгодится, пусть это и обычный дуб, вырастет когда-нибудь в могучее дерево.

Она обошла деревню и выбрала три самых разрушенных, самых заброшенных дома. Похоже, они стояли на стратегических точках, образующих как бы треугольник. Или просто потому, что рядом не оказалось других деревьев-стражей? Вот и ударила порча по ним в первую очередь.

Рядом с каждым она опускалась на колени и рыла ямку. Прямо руками, чувствуя под пальцами холодную, липкую, больную землю. Она вкладывала в каждую лунку по саженцу, как мать вкладывает ребенка в колыбель, присыпала той же землей, словно укрывая одеялом, и поливала оставшейся воды из своей фляги, набранной в Диком Лесу и смешанной еще тогда с парой капель целебного меда.