Цвет сакуры под ногами...

глава первая

Цвет сакуры под ногами... Тает вдали силуэт. Ожило сердце.

Глава 1. Чужие берега

Алексей

Грохот якорной цепи разорвал влажную тишину утра, и наш тяжелобронированный исполин вздрогнул всем своим стальным телом. Броненосец «Император Николай I» замер в бухте Нагасаки.

Я стоял на верхней палубе, вцепившись в поручни в белоснежном летнем кителе лейтенанта императорского флота. После долгих недель серого, штормового океана то, что открылось моему взору, казалось нереальным. Будто кто-то взял тончайшую рисовую бумагу и небрежно, но гениально провел по ней кистью, щедро обмакнув ее в зеленую и синюю тушь.

Воздух здесь был совсем иным. В Петербурге он пахнет гранитом, стылой Невой и мокрым сукном. Здесь же ветер приносил с берега густой, почти осязаемый аромат: смесь йодистых водорослей, цветущей вишни, теплой сосновой смолы и каких-то сладких, дурманящих благовоний. Этот запах проникал под воротник мундира, оседал на губах, заставляя сердце биться чуть быстрее.

— Завораживает, не правда ли, Алеша? — раздался рядом насмешливый голос.

Ко мне подошел мичман Воронцов, мой давний приятель. Он уже успел сменить фуражкуна белую, небрежно сдвинув ее на затылок, и в его глазах плясали те самые искры, которые обычно появлялись перед увольнительной на берег.

— Похоже на театральную декорацию, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от террасовых холмов, усыпанных крошечными деревянными домиками с изогнутыми крышами.

— О, поверь мне, декорации здесь самые что ни на есть живые, — Воронцов хохотнул и хлопнул меня по плечу. — И весьма податливые. Господа офицеры уже вовсю обсуждают контракты. Говорят, в этом сезоне цены в Инасе немного выросли, но за пятнадцать иен в месяц можно снять очаровательный бумажный домик. А еще за десять — найти себе потрясающую мусумэ.

Я поморщился. Слово «мусумэ» — временная жена — последние дни не сходило с языков в кают-компании. Традиция, описанная в путеводителях и мемуарах старших чинов, казалась мне одновременно и интригующей, и глубоко неправильной. Приехать в чужую, древнюю страну, чтобы за горсть серебра купить себе иллюзию семьи на пару месяцев? Офицеры выбирали себе японок, словно диковинных птичек на рынке: по изяществу фигуры, покорности и умению играть на сямисэне.

— Ты опять включил своего петербургского философа, — вздохнул Воронцов, заметив выражение моего лица. — Брось, Алексей. Это Япония. Здесь другие правила. Эти девушки счастливы служить нам. Для них это почетно и выгодно, они потом выходят замуж за своих с приличным приданым. Не ищи драму там, где есть только взаимовыгодная сделка и... удовольствие.

— Я не ищу драмы, Павел. Я просто... — я запнулся, не зная, как объяснить.

Я не хотел сделку. Я был молод, в моей груди билось неспокойное сердце романтика. Мне претила мысль о покупной ласке. Я хотел понять эту страну, заглянуть за ширму ее вежливых улыбок. Я искал не куклу в шелковом кимоно, а настоящую, живую душу Востока.

— Ладно, философ. Шлюпка спускается через час. Приводи мундир в порядок. Сегодня вечером в чайном доме госпожи О-Цуру мы выбираем себе жен. И даже не думай отсиживаться на корабле! — Воронцов подмигнул и зашагал по палубе, насвистывая какой-то легкомысленный французский мотив.

Спустя несколько часов я впервые ступил на японскую землю.

Нагасаки оглушил меня. Узкие улочки, вымощенные неровным камнем, кишели людьми. Рикши, с блестящими от пота бронзовыми спинами, с криками расталкивали толпу. Женщины в ярких кимоно семенили в своих деревянных сандалиях-гэта, их шаги звучали как сухой, ритмичный стук капель по крыше. Повсюду висели бумажные фонарики, а над головой покачивались вывески с непонятными, похожими на танец иероглифами.

Всё было крошечным, хрупким, игрушечным. На фоне этой изящной суеты наши массивные фигуры в темных брюках и белых кителях с золотыми эполетами казались неуклюжими. Мы были варварами, вторгшимися в фарфоровый мир.

Чайный дом госпожи О-Цуру находился на склоне холма, в районе, скрытом от портового шума. Когда мы вошли, нас встретил запах свежих татами и тонкий аромат зеленого чая. Сёдзи — раздвижные бумажные двери — бесшумно разъехались, и мы оказались в просторном зале.

Я сел на подушку, с трудом подогнув длинные ноги, и почувствовал себя до смешного неловко. Воронцов и другие офицеры уже вовсю шутили, обмахиваясь веерами, когда в комнату, словно стайка пестрых бабочек, впорхнули девушки.

Они были юными, пугливыми и ослепительно яркими. Их щеки густо покрывали белила, губы алели, как лепестки камелии, а глаза прятались за опущенными ресницами. Девушки кланялись, щебетали, смеялись, прикрывая рты рукавами шелковых одеяний. Начались торги, шутки, выбор.

Я сидел молча, попивая обжигающий чай. Все это напоминало мне красивый, но пустой спектакль. Ни в одной из них я не видел того, что искал. Лишь заученные улыбки и покорность.

— Эй, Алексей, посмотри на ту, в персиковом! — шепнул Воронцов. — Чудо как хороша.

Я послушно перевел взгляд, но тут мое внимание привлекла другая.

Она не суетилась в стайке остальных девушек. Она сидела чуть поодаль, в тени бумажного фонаря. На ней было неброское, но явно дорогое кимоно цвета ночного неба, расшитое серебряными нитями, напоминающими опадающую сакуру. У нее не было густых белил на лице — только естественная, почти фарфоровая бледность кожи.

Но поразило меня не это. Меня поразили ее глаза.

В то время как остальные девушки стреляли любопытными, кокетливыми или робкими взглядами на иностранных офицеров, она смотрела на нас... никак. В ее темных, глубоких глазах не было ни страха, ни интереса, ни покорности. Там была пугающая, ледяная пустота. Будто она видела нас насквозь и знала наперед каждое наше слово и движение. В ее взгляде сквозила древняя, тяжелая усталость, совершенно не вязавшаяся с ее молодым, безупречным лицом.

Она подняла глаза, и наши взгляды встретились.