Цвет веры

С чистого листа

Я забуду тебя. Календарь отсчитает дни,
Вьюга сменится ветром, дождем, а потом грозой.
На пороге весны я забуду, что было «мы»,
Твои письма осядут в камине седой золой.

Я забуду твой голос, забуду твои черты,
Я из памяти вытравлю старые глупые сны.
Эту бездну в душе, где когда-то царствовал ты,
Я заполню другими с приходом моей весны.

Я вдохну полной грудью, услышав в ночи капель,
Снова вспомню «Dum spíro, spéro»¹... А я дышу.
Но пока в моем рухнувшем мире метет метель,
Я пишу тебе письма, сжигаю и снова пишу.
____________________________________________
¹Dum spíro spéro (лат.) – Пока дышу, надеюсь.

Блез Забини сидела за широким дубовым столом, покусывая кончик пера, и неотрывно смотрела на два слова, написанные вверху чистого листа пергамента.

«Здравствуй, Драко».

Блез разглядывала эти два слова вот уже полчаса. То ей не нравилась завитушка, которую она зачем-то пририсовала к его имени, то чернила, которые она вообще-то очень любила. Отец привез их из Египта давным-давно, и раньше ей почему-то казалось, что изумрудная зелень в письмах ему выглядит изысканно. Сейчас же цвет чернил казался каким-то нелепым – одновременно пафосным и детским.

Блез вздохнула, обмакнула перо в чернильницу, подождала, пока чернильная капля стечет обратно в емкость, и только после этого поднесла перо к бумаге. Набрав полную грудь воздуха, как будто собиралась прыгать в воду, она коснулась пером пергамента. Рука сама собой застыла. В том месте, где кончик пера касался пергамента, начало расплываться темно-зеленое пятно. «Почему такой уродливый цвет кляксы, если чернила заявлены как изумрудные?» – с раздражением подумала Блез и, скомкав пергамент, отправила его в камин. В нерастопленном камине уже лежало четыре одинаковых комочка, это был пятый. И ни на одном из этих черновиков дело дальше «Здравствуй, Драко» не пошло.

Девушка откинулась на спинку высокого кресла и посмотрела в потолок. Ей столько хотелось ему написать. О том, что ей страшно. О том, что она волнуется за него. О том, что каждый раз, когда отец возвращается из его дома, ей приходится одергивать себя, чтобы не задать ему миллион вопросов. Отец же, словно чувствуя это, каждый раз смотрит виновато, быстро спрашивает, как у нее дела, и, извинившись, запирается в своем кабинете. И от этого еще страшнее, потому что она чувствует – в поместье Малфоев что-то происходит.

Каждый вечер Блез обещала себе набраться храбрости и наконец написать ему. Ведь в этом, по сути дела, нет ничего особенного: она знает его миллион лет, написала ему сотню писем… она, в конце концов, имеет полное право справиться о его здоровье, признаться, что волнуется. Но в камине лежало пять скомканных листков пергамента, на которых она не смогла написать ничего, кроме его имени… Наверное, потому, что к беспокойству и тревоге примешивалась обида. Он сказал, что спасает ее, и она, разумеется, сделала вид, что поверила. Она же была великодушной и понимающей, потому что именно этого он от нее хотел. Вот только со своим внутренним голосом Блез так и не смогла договориться: тот кричал о том, что Драко просто пренебрег ей, променял ее на…

Блез глубоко вздохнула, потерла лицо руками, отбросила прядь волос со лба и пообещала себе никогда больше об этом не думать. В конце концов, сколько можно? Хватит!

Девушка придвинула к себе чистый лист пергамента, взяла новое перо, обмакнула в чернильницу и быстро написала:

«Здравствуй, Грег. Если предложение еще в силе, я согласна».

Не давая себе времени передумать, она быстро скрутила пергамент в трубочку, перевязала лентой и вызвала домового эльфа.

«Гори оно все синим пламенем», – думала Блез, передавая свиток склонившемуся в три погибели эльфу с тем, чтобы завтра с самого утра нарядиться, наложить косметические чары, улыбнуться себе в зеркало, потому что она все-таки чертовски здорово умела отлично выглядеть, и отправиться на встречу с Грегом. И пообещать себе не жалеть об этом ни минуты.

Единственное, что позволила себе Блез, – это маленькую возможность для шага назад: утром, перед самым выходом из дома, она связалась с Пэнси и пригласила ее составить им компанию. Пэнси выглядела озадаченной и растерянной, из чего Блез сделала вывод, что у подруги уже были планы на этот день. Однако несколько секунд подумав, Пэнси решительно кивнула, потом обратилась к кому-то, кого Блез не видела, и вновь повернулась к камину.

– Ты не против, если я буду не одна? – спросила Пэнси.

Блез открыла было рот, чтобы сказать, что вообще-то против, поскольку Пэнси должна была стать живым буфером между ней и Грегом и спасти ее от возможных ошибок, но потом лишь улыбнулась и кивнула:

– О чем речь…

Спустя двадцать минут в маленькой гостиной западного крыла дома Блез, изображая из себя радушную хозяйку, встречала Пэнси Паркинсон и ее жениха. Пэнси выглядела взволнованной и – невероятно, но! – кажется, даже смущенной. Ее жених, представившийся Робертом, после обмена вежливыми фразами принялся с интересом разглядывать гобелены на стенах. Смущенным он не выглядел, впрочем, и особенно радостным тоже.

В камине что-то затрещало, загрохотало, и в комнате появился Грег. Вид у него был такой же, как у Пэнси, – взволнованный и немного растерянный. Он улыбнулся Блез, потом увидел Пэнси, и на его лице промелькнуло разочарование, быстро сменившееся удивлением, когда его взгляд наткнулся на Роберта. Роберт вежливо улыбнулся и шагнул навстречу окончательно растерявшемуся Грегу. Однако хорошие манеры все же победили удивление – Грег протянул руку подошедшему молодому мужчине:

– Грегори Гойл.

– Роберт Моран.

Блез же отметила про себя две вещи. Во-первых, Грег оказался выше и крупнее Роберта. И когда он только успел вырасти? Наверное, за то время, что она смотрела в другую сторону. Во-вторых, Моран сверкнул улыбкой, давая понять, что его совершенно не смущает необходимость знакомства и совместного времяпровождения с семнадцатилетними подростками. Неужели он делает это ради Пэнси? Бросив взгляд на подругу, Блез внезапно поняла, что Пэнси гордится женихом. Она смотрела на Роберта так же, как смотрела мать самой Блез на ее отца, когда им случалось выходить в свет.