Цвета души

1. Начало конца

Я узнала о магии слишком рано. Не из старых книг с потрёпанными страницами. Не из сказок, которые взрослые рассказывают детям, чтобы те быстрее засыпали. Не из чужих уст, где любое чудо звучит безопасно, потому что случилось не с тобой. Я узнала о ней в тот день, когда мир впервые перестал притворяться обычным. Тогда ещё не было Этериев. Не было академий, где детей ломали до состояния послушного оружия. Не было приказов, зачисток, закрытых городов, военных патрулей и списков погибших, которые обновлялись чаще, чем прогноз погоды. Были только мы. Люди. Глупые, самоуверенные, слепые люди, которые думали, что реальность принадлежит им. И была тишина. Такая густая, что сейчас, вспоминая её, я понимаю: она никогда не была пустой. В ней всегда что-то дышало. Терпеливо. Глубоко. Как зверь под полом, который долго лежит неподвижно, пока ты ходишь над ним босыми ногами и даже не подозреваешь, что однажды доски треснут. Моя семья была обычной. До смешного обычной. И, наверное, именно поэтому я так долго цеплялась за неё в памяти.

Наш дом пах кофе по утрам, маминым кремом для рук и свежим хлебом, который отец иногда покупал по дороге с работы, хотя всегда ворчал, что «это не хлеб, а грабёж за муку». Вечерами кухня наполнялась паром, тихими разговорами и усталостью, которую родители старались не показывать. Они возвращались поздно, иногда едва держались на ногах, но всё равно улыбались, когда видели меня. Мама целовала меня в висок и спрашивала, ела ли я. Отец трепал по волосам и делал вид, что не замечает, как я таскаю сладкое до ужина. Я была единственным ребёнком. И меня любили. Не правильно. Не умеренно. Не так, как мир позволяет любить, если хочет потом что-то отобрать. Меня любили слишком сильно. Так, будто родители заранее пытались дать мне всё тепло, которого потом должно было не хватить на долгие годы. Я должна была быть просто Лириэль. Девочкой, которая вырастет, выберет профессию, поругается с матерью из-за глупостей, влюбится не в того человека, ошибётся пару раз, выпьет дешёвого вина на кухне с подругой и когда-нибудь поймёт, что жизнь — это не великое предназначение, а тысячи маленьких выборов. Я должна была жить спокойно. Но спокойствие закончилось раньше, чем я успела понять его цену.

Когда пришёл Разлом, всё изменилось. Сначала никто не называл это Разломом. У людей вообще есть отвратительная привычка давать названия катастрофам уже после того, как те сожрут достаточно жизней. В первый день это называли атмосферной аномалией. Потом — энергетическим выбросом. Потом — межпространственным разрывом. А потом перестали врать, скрывая правду, и назвали честно. Разлом. Потому что именно это и случилось. Реальность треснула. Не образно. Не поэтически. По-настоящему. В небе над разными точками мира появились разрывы — тонкие, светящиеся, похожие на шрамы на коже пространства. Они пульсировали, расширялись, иногда исчезали, а иногда из них лился свет, от которого у людей шла кровь из носа и лопались стёкла. После этого у некоторых начали пробуждаться стихии. У кого-то — огонь. У кого-то — вода. У кого-то — земля или воздух. У большинства — ничего. И именно это «ничего» стало новым определением нормальности. Мама говорила, что я просто слишком чувствительная. Отец говорил, что у меня богатое воображение. Я кивала, потому что хотела им верить. Но я знала. Это было не воображение. Я видела цвета. Не одежду. Не свет ламп. Не отражения в стекле. Я видела что-то глубже. Будто внутри каждого человека горел свой собственный огонь. У кого-то он был тусклым, почти серым. У кого-то — резким, колючим, как битое стекло. У мамы аура была мягкой, тёплой, золотисто-розовой, и рядом с ней всегда становилось легче дышать. У отца — плотной, янтарной, с тяжёлыми коричневыми прожилками, как старая древесина, которую невозможно сломать с первого удара. Тогда я ещё не знала, что это называется аурой. Я просто думала, что схожу с ума. Сначала всё было почти незаметно. Я чувствовала людей слишком сильно. Знала, когда соседка врёт маме, улыбаясь через забор. Знала, когда отец молчит не потому, что устал, а потому что ему страшно. Знала, когда учительница в школе хвалит меня, но внутри раздражается, потому что я задаю слишком много вопросов.

Хуже всего было чувствовать чужую боль. Она не приходила словами. Она липла к коже. Давила под рёбрами. Застревала в горле. Иногда я проходила мимо человека на улице и вдруг понимала: он сегодня ночью плакал. Или: он собирается кого-то ударить. Или: он уже сделал что-то ужасное и теперь несёт это внутри, как гниющее мясо под чистой одеждой. Я боялась смотреть людям в глаза.

Потом появились стихии. Не сразу. Не красиво. Не так, как потом показывали в государственных роликах, где маги стояли в идеальной форме, а вокруг них послушно кружились огненные кольца и водяные ленты. У меня всё было грязно, резко и неправильно. Однажды на кухне вспыхнула занавеска. Просто вспыхнула. Я сидела за столом и злилась, потому что отец запретил мне идти гулять после новостей о новых аномалиях. Злость поднялась во мне горячей волной — и ткань у окна занялась синим краем, без искры, без причины. Мама закричала. Отец сбил пламя полотенцем. Я смотрела на свои руки и не могла вдохнуть. В другой раз вода собралась в воздухе над раковиной. Я плакала в ванной, сжав зубы, чтобы родители не услышали. Капли поднимались вверх сами по себе, дрожали перед моим лицом и висели, как крошечные зеркала. Земля дрожала под ногами, когда я терялась. Воздух отвечал на мои мысли. Не всегда. Не по приказу. Но достаточно часто, чтобы я перестала списывать всё на совпадения. Я поняла: это не дар. Дар — это когда тебе дают что-то светлое, красивое, нужное. А это было больше похоже на зверя, запертого в моей грудной клетке. Он рос. С каждым годом становился сильнее. И я чувствовала: если однажды он вырвется, обратно я его уже не загоню.

Когда мне исполнилось шестнадцать, пришло уведомление. Белый конверт с гербом государственного магического контроля. Мама держала его в руках так, будто это был смертный приговор. Отец стоял рядом и молчал. Я помню, как на кухне пахло подгоревшим молоком. Помню, как тикали часы. Помню, как моё имя было напечатано чёрными буквами — ровно, официально, безжалостно.