Цветочек аленький

Глава 24. Последний путь.

Прекрасен день ныне. Погож! Солнце ласково землю пригревает, последнему цвету перед зимой долгой на теплится позволяя. Трава, местами жухлая, а кое-где еще по-летнему зеленая, голову запахами дурманит, так, что волей али нет, а подле поля остановишься, что б носом аромат втянуть, да помечтать маленько о днях грядущих. В лесах, к осени в золото приодетых, ягода перезревает, тяжелые ветви кустарников плодовых к земле клоня, на землю горстями ссыпается. Чуден да покоен день ныне, везде, окромя терема княжеского, где уж с утра раннего никто на месте усидеть не может. Ольга, что седмицу последнюю каждый день лекаря к себе призывала, ныне отъезда князя с сыновьями дождавшись, духовника своего звать велит. О чем за дверьми закрытыми матушка русская со священником беседует, никому не ведомо, да только выходит отец Григорий из залы переговорной бледный, аки снег по зиме. Сама княгиня в задумчивости по терему бродит, на слуг, что с вопросами лезут, грозно шикая, али и вовсе в молчанье рукой отмахивается, словно не люди близ нее, а мухи надоедливые. А к обедне, от трапезы отказавшись, в покои свои удаляется Ольга, вновь за Гришкой послать приказывая. Всполошились рабы, неизвестностью томясь, к Предславе за советом кинулись.

- Помоги, княжна, не ладное с княгиней творится, а что нам не ведомо. - В поклоне раболепном склоняясь, Ждана - ключница, что после высылки Малушки место хлебное заняла, распоряжений ждет. Но, не услышав от Предславы ни словечка, дальше продолжает: - Ольга ныне дважды священника призывала, а сама на лавке лежит, не поднимаясь, да глаза постоянно прикрыты, будто помирать собралась! Может, за князем гонца отправить? Али лекаря вызвать, хоть и не дала княгиня на то согласия?

- Коли звать знахаря не велела, то и нечего за матушку решать! - Радость сокрыть стараясь, Предслава рабыне отвечает. Неужто представится сегодня свекровь "любимая"? Неужто Озем с Сумерлой по душу ее явились, или кто там христиан в путь последний провожать приходит? О, как же улыбку сдержать, да не выдать торжества того, что сердце девичье из груди рвет! Сколько вытерплено, да выплакано Предславой было, неужто сегодня награда ей подоспела? Торжество не уместное, строгостью прикрыв, княжна рабыне приказывает: - И князя не тревожь, сама я к Ольге схожу, о здравии справлюсь.

В покои к княгине жена Святослава долго собирается. Пока платье рядное нашла, да рубаху под него, с рукавами золотом вышитыми, одела. Пока косу тяжелую заплела да под платок белый спрятала, повязав его так, как Ольга обычно носит - вокруг шеи обматывая. Пока поверх платка кичку рогатую одела, надеясь, что в скором времени сменит ее, венцом власти подменяя. К кичке позатыльник самоцветами расшитый да сороку кумачовую одевает, величия и стати себе прибавляя. Немного подумав, достает Предслава из сундучка бусы деревянные, да наручи из серебра черненого. Оглядев себя, убеждается вновь, что хороша, как и ранее. И в наряде том праздничном, выходит княжна из светелки своей, в покои к княгине направляясь. Походкой величавой, идет по коридорам, на слуг не глядя, да наново с теремом знакомится, уже ни как прихлебательница при правительнице великой, а как княгиня полноправная.

К Ольге в покои Предслава без стука заходит, движеньем руки служанку за дверь выгоняя.

- Добрый день, матушка, как здравие твое ныне? - Жена Святослава свекровь спрашивает, подле перины ее присаживаясь.

- Худо мне, Предслава, слышу голоса, что зовут землю покинуть, к предкам уходя. Чую не встречу уже рассвета более, сердце последние удары отсчитывает....

- Послать ли гонца за мужем моим - князем киевским? - Словами теми, княжна сказать хочет, кем в доме этом является. Не прислугой, которую Ольга шпынять может, но княгиней следующей.

- Не тревожь сына моего - князя киевского, да внуков моих - отраду русскую. - Не спускает Ольга Предславе слов не обдуманных. Злится невестка, что даже на смертном одре лежа, не желает свекровь власть ее признать, оттого, к лицу княгини склоняясь, шепчет зло матери мужниной, страх перед умирающей растеряв:

- Сколько лет ты мне душу ела, место, как шавке подзаборной, указывая, ныне же, наконец, я займу то кресло, что по праву рода мне, а не тебе полагалось! Ты же безродная! Деревенщина! Мне отец о тебе все сказывал, как Олег тебя в Киев притащил, потехи ради воспитанника своего женится заставив. Я же, дочь боярская, тебе - девке грязной, в ноги кланяться должна была! Теперь ты часы до смерти считаешь, я же, гляди, молода да прекрасна, место твое займу, княгиней по праву мужа став! А могилу, где лежать по обряду христианскому будешь, в прах сотру, прокляну, как вероотступницу, что ради блага собственного, богов, которые сызмальства оберегали, предала! И внукам твоим свое слово донесу, когда о твоей правде они уже и не упомнят! - И в конец обезумев от безнаказанности кажущейся, хватает Предслава подушку пуховую, Ольге лицо накрывая, смерть свекрови ускорить желая. В жесте этом бессмысленном и отчаянном, всю злость, что как крест на себе носила, выплескивая. Может и вышла бы дочь боярская из схватки с деревенщиной псковской победителем, да священник без стука входит, правом духовника пользуясь. Как во сне для Предславы дальнейшее видится, будто со стороны на себя глядит, отмечая, что волосы из под платка выбились, кичка набекрень съехала, да рукав на рубахе подрался так, что более надеть ее нельзя будет. Вот снимают ее с тела княгини, пока еще дышащей, да в гневе откашливающейся. Вот по лицу бьют, из покоев под руки выводя, а она вместо того что б пощады просит, кричит, что есть мочи, что б венец Ольгин ей - Предславе отдали. Так как ее он теперь, а не покойницы! Вот, опять оплеуху получив, успокаивается, безнадежно понимая, не видать ей ни власти, ни шапки, ни головы своей, как видимо. Вот ведут коридорами сырыми, из теплоты терема в промозглость темницы, шагать заставляя. В себя же приходит жена Святослава, когда за спиной дверь кованная хлопает, наедине с крысами в подземелье темном женщину оставляя. И смехом скаженным дочь боярская заливается, слезами захлебываясь, лишь одно повторяет: