Цветочница для герцога

Глава 5.

Я переехала в особняк Александра спустя неделю после нашего договора. Высокие потолки, украшенные позолоченной лепниной, мраморные полы, по которым эхом разносились каждый шаг, и повсюду портреты суровых предков в золоченых рамах. Их глаза, казалось, следили за мной с немым укором, словно говоря: «Что ты здесь забыла, простолюдинка?». Весь его дом напоминал музей, в котором почему -то забыли повесить табличку «Руками не трогать».

Мне выделили отдельную комнату на втором этаже — огромную, холодную, с позолоченной мебелью красного дерева и высокими окнами до пола, выходящими в парк за домом. После своей маленькой уютной комнатки над лавкой я чувствовала себя мышкой в королевском дворце — маленькой, потерянной и совершенно чужой.

Я, Элинор Девон, вчерашняя хозяйка «Серебряного ростка», а сегодня — невеста герцога по трёхмесячному контракту, пыталась освоиться в этой новой роли. Роли, которую мы с Александром тщательно прописали в нашем договоре. Я буду изображать влюблённость на людях, отважу назойливых светских львиц и помогу по возможности своими «наблюдательными способностями» в делах. Он обеспечит мне уроки этикета, гардероб и щедрое вознаграждение, которое спасёт мою лавку. Никаких личных пересечений. Спальни — отдельные. В стенах этого дома мы могли быть просто соседями по коридору, и эта мысль вначале казалась мне спасением. Александр был замкнут, строг и казался таким же холодным, как мраморные полы в холле.

Но если договор был прост, то сам особняк оказался сложнейшей головоломкой. Он не просто был большим — он был огромным и хранил свою древнюю историю, которая давила на меня с первого шага. Каждый скрип паркета под моими скромными туфлями звучал как обвинение: «Ты здесь лишняя». Высоченные потолки с огромными люстрами заставляли чувствовать себя букашкой. А портреты… Боже, эти портреты! Целые поколения Монтгомери в золочёных рамах — мужчины с суровыми взглядами и бакенбардами, дамы в бархате и жемчугах. Их глаза, написанные давно ушедшими мастерами, следили за мной из каждого угла. Они молча спрашивали, перешёптывались красками на холсте: «Кто ты? Что забыла в нашем доме, девица из цветочной лавки?»

А прислуга… Прислуга была живым продолжением этих взглядов. Горничные в накрахмаленных передниках, лакеи в безупречных ливреях — все они двигались по дому с тихой, отлаженной грацией, словно частицы одного большого механизма. И я была для них песчинкой, застрявшей в шестерёнках. Их поклоны были безупречны, «да, мисс», «сейчас, мисс» — звучали вовремя. Но в опущенных ресницах, в едва заметной задержке перед выполнением просьбы, в идеально пустых улыбках я читала одно: оценку. Они оценили моё скромно сшитое шерстяное платье в котором я была в день приезда. Чувствовали, как я неуверенно касаюсь позолоченной дверной ручки, будто боясь оставить след. Слышали, как я по привычке говорю «спасибо» служанке, подающей чай, — для них это было знаком не «воспитанности», а «простонародности». Я была для них не герцогской невестой, а временным недоразумением, странным капризом хозяина, который рано или поздно закончится. И они, всей своей молчаливой, вежливой толпой, ждали этого момента.

И только сам Александр оставался загадкой. Он строго соблюдал дистанцию нашего договора: не заходил в мои комнаты, за завтраком мог весь час просидеть, уткнувшись в газету, его вечера проходили в кабинете за работой. Но иногда… иногда я ловила на себе его взгляд — пристальный, изучающий. Он мог наблюдать, как я, краснея, путаю вилку для рыбы с вилкой для салата, или как замираю перед окном, глядя на дождь в парке. И в эти секунды в его серых, обычно таких ясных и холодных глазах, появлялась какая-то глубина, тень мысли или вопроса, который он себе не позволял задать. От этого взгляда по спине бежали мурашки, а в груди поселялось странное, щемящее чувство — смесь страха и любопытства. Потому что самый опасный момент в любой игре — это когда начинаешь замечать в партнёре живого человека. А я, кажется, начала.

Горничная Марта, высокая худая женщина с вечно поджатыми губами, помогала мне распаковать единственный чемодан.

— Ваш гардероб, мисс, — сказала она, развешивая мои скромные платья в громадном дубовом шкафу, — потребует значительных дополнений. В особняке Монтгомери принято одеваться соответственно статусу.

Ее тон был безупречно вежливым, но в каждом слове чувствовалась ледяная насмешка. Я лишь кивнула, сжимая в кармане заветный ключ от лавки — свою единственную связь с прежней, настоящей жизнью.

На следующее утро у меня было запланировано знакомство с теткой герцога, которая хотела дать мне очередной урок этикета. Меня должны были разбудить в семь чтобы я успела собраться и подготовиться. Но часы в моей комнате пробили восемь, а никто так и не явился за мной чтобы сообщить о прибытии гости. Я поняла, что слуги решили “забыть” про меня. Одевшись впопыхах, я выскользнула из комнаты в надежде найти гостиную самостоятельно.

Коридоры особняка были настоящим лабиринтом. Я блуждала по бесконечным анфиладам комнат, встречая по пути слуг, которые указывали мне направление с таким видом, будто делали одолжение.

— Вам налево, мисс, — говорил один лакей, пряча ухмылку.

— О, он ошибся, вам направо, — поправлял другой, когда я, послушавшись первого совета, оказывалась перед дверью в кладовку.

После десяти минут блужданий я наконец услышала знакомые голоса из-за двери в гостиную. Оказалось, я прошла мимо нее три раза.

В гостиной меня ждала леди Агата — тетка герцога, высокая худая дама в строгом черном платье, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки.

— А, наша гостья соизволила присоединиться, — проговорила она, осматривая меня с головы до ног. Ее взгляд задержался на моих руках — все еще немного шершавых от работы с цветами. — Надеюсь, вы извините нашу бестактность, что начали завтракать без вас.

Мы сидели за большим обеденным столом, уставленным хрупким фарфором и огромным количеством столовых приборов, в которых я еще не разобралась до конца. Леди Агата восседала в бархатном кресле, как королева на троне, а я чувствовала себя школьницей на экзамене.