Цветочница для герцога

Глава 6.

Прошло несколько дней с моего переезда в особняк, но чувство, что я живу в огромном музее, не проходило. Однажды после полудня, когда я перебирала свои скудные книги, пытаясь хоть как-то скрасить одиночество, в дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась я, ожидая увидеть горничную Марту с каким-нибудь поручением от герцога.

Но в дверь вошла не горничная.

Девушка в нежно-лиловом платье остановилась на пороге, словно бабочка, залетевшая не в ту комнату. Она была высока и изящна, с пепельными волосами, собранными в мягкий узел, из которого выбивались непослушные пряди. И глаза… большие, серые, как дождевые облака — точь-в-точь как у Александра. Но в них не было его брони. В них была глубокая, тихая грусть, такая знакомая мне по собственному отражению в зеркале в самые трудные дни.

— Мисс Девон? — голос у нее был тихий и чистый. — Я не помешала?

Я вскочила так резко, что чуть не опрокинула стул. Леди Арабелла. Сестра герцога.

— Вовсе нет! Войдите, пожалуйста, — засуетилась я, машинально поправляя простенькое платье.

Она вошла, и ее взгляд, мягкий и внимательный, скользнул по комнате. По моим книгам, расставленным на полке, по засохшему бутону в стакане на подоконнике, по простому деревянному гребню на туалетном столике.

— Позвольте мне поблагодарить вас, — сказала она без предисловий, и в ее глазах вспыхнуло что-то живое. — За тот букет. Это было… это было как глоток свежего воздуха после долгой духоты.

Я почувствовала, как замирает сердце.

— Это просто цветы, ваша светлость… Арабелла.

— Нет, — она покачала головой и села на край кресла, жестом приглашая меня сесть рядом. — Вы не понимаете. После… после того как мы потеряли родителей, мир для меня словно выцвел. Александр пытался всё исправить. Он окружил меня лучшими врачами, купил дом, нанял компаньонку… Но всё это было как красивая, но пустая ваза. Пока в ней не появились ваши цветы.

Она говорила о настигшей её депрессии, а о том, как все краски мира померкли, как звуки стали глухими, а каждый день — тяжелой обязанностью.

— Белые розы… — прошептала она, глядя в окно. — Мама их обожала. А ландыши пахли в нашем саду в Кенте. Этот букет будто вернул мне кусочек того времени. Не память, а… ощущение. Ощущение, что я могу быть собой. Хотя бы на один вечер.

В этот момент из-под кровати послышался шорох, и на коврик выскочил мой недавний друг мышонок Мурзик. Он уселся на задние лапки и умывал мордочку, совершенно не смущаясь нашим присутствием.

Арабелла ахнула, но не от страха. На ее лице расцвела удивленная, детская улыбка.

— Ого! Вот это да, кажется мышонок вас совсем не боится!

— Это Мурзик, — с гордостью представила я. — Он может заходить сюда когда хочет. Мы с ним договорились о взаимном ненападении, с ним мне не так одиноко.

— Он очарователен! — Арабелла рассмеялась, и ее лицо сразу помолодело. — И какой умный! Понял, что в этой комнате можно найти и печенье, и друзей. Раньше в нашем доме всегда были кошки, они бы с ним не церемонились.

— Он выживает и приспосабливается, — сказала я. — Как и все мы.

Мы смотрели, как Мурзик деловито обнюхивает ножку кресла, и это простое, глупое зрелище растопило остатки неловкости. Арабелла рассказала, как Александр изменился после моего переезда в его особняк.

— Он стал… мягче, — заметила она осторожно. — С тех пор как вы здесь. Вчера он спросил мое мнение о переплете для старого альбома. Раньше он просто отдал бы приказ. В его глазах… появился свет. Тот самый, который я не видела с тех пор, как мы были детьми.

Она помолчала, играя складками платья.

— Он несет на себе чудовищный груз, Элинор. Не только поместье и ответственность за меня. Есть… условия. В завещании нашего деда. Они касаются женитьбы, сроков… Если Александр не выполнит их, он может потерять всё. Не только титул. Всё, что он пытается сохранить для нашей семьи. И я знаю, он выбрал вас не просто так. Сначала я боялась, что это отчаяние заставляет его действовать опрометчиво. Но теперь… теперь я вижу, что это, возможно, лучшее его решение за долгие годы.

В её словах не было намёка на наш договор, только глубокая, сестринская надежда. И страх — страх за брата, который всю жизнь пытался быть несгибаемой скалой для них обоих.

Молчание между нами было не неловким, а полным понимания. Она потеряла родителей разом, в катастрофе, Александр пытался сделать для нее все что мог, заменяя родителей. Я теряла свою семью медленно, год за годом, но от этого не становилось легче.

— Я тоже очень близка была с бабушкой, — тихо начала я, глядя на сплетённые пальцы. Говорить об этом было непривычно и больно, но в тихой грусти Арабеллы была такая беззащитность, что хотелось ответить тем же. — Она основала нашу лавку, «Серебряный росток». У неё были руки, вечно исцарапанные шипами, но такие тёплые. Она научила меня не просто составлять букеты, а… чувствовать их. Говорила, что в каждом цветке живёт маленькая душа, и к ней нужно найти подход.

Я замолчала, собираясь с мыслями. Воздух в комнате казался гуще.
— После неё лавку вёл отец. Он был не таким волшебником, как бабушка, но честным тружеником. А потом… потом он заболел. Долго и тяжело. Лекарства, врачи… — мой голос дрогнул. Я никогда вслух не произносила следующую часть. — Чтобы оплатить всё это, ему пришлось заложить лавку. Он не говорил мне, пока был жив. Узнала я уже после… от того самого человека, который держит закладную. Он дал мне три месяца. Всего три месяца, чтобы найти сумму, которую я не смогла бы скопить и за несколько лет.

Я подняла на Арабеллу глаза и увидела в её огромных, серых глазах не жалость, а острое, живое сочувствие. Она понимала. Понимала цену потери дома, пусть и по-другому.
— Поэтому я здесь, — призналась я, и это прозвучало как самое честное, что я сказала с момента приезда. — Ваш брат предложил мне сделку. Деньги, которые спасут лавку. Которая — не просто бизнес. Это память о бабушке, последнее, что осталось от отца… мой единственный дом. Иногда, чтобы сохранить одно, приходится на время стать частью чего-то совершенно другого.