Цветочница для герцога

Глава 7.

Тихая война со слугами в особняке Монтгомери перешла в открытую фазу. На этот раз их удар был точен и болезнен: вместо заказанных мной для пышных белых пионов, пахнущих летним утром, принесли охапку дешёвых, поникших хризантем, от которых пахло погребом. Горничная Марта, вручая их, даже не пыталась скрыть презрительную усмешку в уголках губ.

— На складе только такие остались, мисс, — сказала она, и в её голосе звенела победа. Это был прямой вызов моему праву что-либо решать в этом доме.

Гнев, горячий и острый, подкатил к горлу, но я вдохнула поглубже. Гнев — плохой советчик. Нужен был умный ход. И я его придумала. Я отправлюсь к Александру, мне надо было раз и навсегда договориться с ним о моих правах в этом доме, я тут не пустое место, за которое меня считают слуги и я не намерена терпеть их издевательства дальше! Мне надо было использовать свою мягкую силу и заручиться поддержкой хозяина дома. Чтобы разговор с герцогом не был не сухим, я решила подготовить для него аргумент который бы помог поставить герцога на мою сторону — букет. Но не простой.

В своей комнате, которая уже начинала понемногу пахнуть мной — сушёной лавандой, воском свечей и чернилами, — я приготовилась. Я надела одно из новых платьев, сшитое мадам Ивонн из нежно-сиреневого муслина. Оно было прекрасным, воздушным, с кружевными рукавами и тончайшим поясом. Но, глядя в зеркало, я видела странную девушку. Платье сидело идеально, но мои плечи, привыкшие к тяжести ваз с цветами, казались слишком прямыми в этой нежности, а руки, украшенные лишь тонким браслетиком с бледным лунным камнем на тонкой цепочке (подарок Александра «для видимости»), выглядели голыми. Я была нарядной куклой, и чувствовала себя ею.

Зато за работой над букетом я снова стала собой. Я выбрала материалы в саду около дома тщательно, с намерением. Основа — веточки шалфея, их серебристая листва и терпкий аромат должны были нести ясность ума и мудрость. К ним я добавила стебли розмарина — для памяти и концентрации, тонкий намёк на то, что я помню условия нашего договора и готова их уважать. Сердцем композиции стали три ириса цвета ночного неба перед рассветом. Ирис — цветок-посланник, символ доверия, надежды и… власти. Пока мои пальцы сплетали стебли я концентрировалась. Я вкладывала в каждый стебель, в каждый изгиб лепестка тихую, но твёрдую уверенность, желание быть услышанной, уважение к его миру и скрытую просьбу о взаимном уважении к моему. Это была немая речь, зашифрованная в букете, моя тихая магия, направленная на создание моста через пропасть между нами.

С этим живым посланием в руках я вышла в коридор. Мягкие подошвы новых туфель бесшумно скользили по паркету. Первый же лакей, у которого я спросила где найти Александра, со слащавой почтительностью направил меня в библиотеку. Я дошла до библиотечного зала, но там было пусто. Следующая служанка которая мне повстречалась, с уверенностью доложила, что «его светлость изволили отправиться в конюшни». Полчаса бесплодных поисков. Раздражение, тлеющее в груди, начинало разгораться в гнев. Они играли со мной, как кошки с мышкой, и я устала быть мышью.

Я уже решила больше не спрашивать никого и отправиться на поиски самостоятельно, когда из дальнего, слабо освещенного коридора, донеслись голоса. Низкий, узнаваемый баритон Александра, звучавший жёстко и устало, и взволнованный, почти умоляющий тон мистера Олдриджа. Кабинет.

Я не планировала подслушивать у дверей. Но мои ноги будто приросли к полу, когда я услышала своё имя — вернее, свою роль.

— …она должна быть безупречна, Олдридж, — гремел, приглушая голос, Александр. — Все смотрят на нее и оценивают. Любая её оплошность, любой наш промах — и Пендертон использует это как рычаг. Он уже подал прошение о пересмотре моей опеки над Арабеллой, ссылаясь на мою «неустроенность» и «скандальную помолвку с лицом неизвестного происхождения». Он копает под меня, ожидая, когда я споткнусь о условия этого…

Раздался глухой, сдавленный звук, это был звук абсолютной, глухой ярости.

— …споткнусь о проклятые условия завещания деда!»

Ледяная волна пробежала по моей спине. Завещание. Я сделала резкий шаг назад, намереваясь бесшумно уйти. Но моё движение, моё дыхание, сам звук моих шагов — выдали меня. Дверь кабинета распахнулась так резко, что от сквозняка заколебались свечи в светильниках на стене.

На пороге, почти налетев на меня, замер мистер Олдридж. Его лицо, обычно невозмутимое, выражало ярость. Он побледнел так, что веснушки стали видны, как рассыпанная корица. За его спиной, за гигантским столом из тёмного дерева, сидел Александр.

Я никогда не видела его таким. Он казался сбросившим шкуру холодного джентльмена. Сюртук был брошен на пол у кресла, рубашка расстегнута, открывая горло и тень впадины у ключицы. Рукава были засучены до локтей, обнажив сильные, со вздувшимися венами предплечья. Темные волосы падали на лоб влажными прядями. А его глаза - серые, всегда такие ясные и отстранённые, сейчас пылали.

Увидев меня, он не двинулся с места. Только его глаза, эти горящие льдины, медленно, с невыносимой тяжестью перевели взгляд с Олдриджа на меня. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, неровным дыханием Александра.

— Мисс Девон, — наконец произнёс он. Голос был хриплым, сдавленным, будто ему пришлось проталкивать слова через горло, зажатое тисками гнева. — Вы… здесь.

Это не был вопрос. Это было констатация факта, полная такого недоумения и кипящей ярости, что мне захотелось отступить. Но я впилась каблуками в паркет. Я пришла сюда по делу.

— Я искала вас, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но твёрже, чем я боялась. Я сделала шаг вперёд, через порог, в его святая святых. Воздух здесь пахло кожей, старыми книгами, дорогим коньяком. — Мне нужно обсудить с вами несколько вопросов, первый это вопрос о закупке цветов для особняка. Без посредников, которые, как я убедилась, не способны отличить пион от хризантемы.