Цветочница для герцога

Глава 11.

Следующие несколько дней я посвятила оранжерее с таким рвением, что даже слуги начали смотреть на меня с некоторым уважением. Каждое утро я начинала с осмотра растений, прикасаясь к каждому бутону, словно здороваясь со старыми друзьями. Мои пальцы сами находили сухие веточки, которые нужно удалить, и молодые побеги, требовавшие поддержки.

Вооружившись садовыми инструментами, которые нашла в сарае, я принялась за работу. Сначала расчистила дорожки от сорняков и мха, осторожно отделяя полезные растения от настоящих вредителей. Каждое движение было наполнено особым смыслом — я не просто пропалывала грядки, а создавала гармонию.

Когда я дотрагивалась до мяты, то представляла, как ее аромат будет успокаивать нервы. Пересаживая мелиссу, я шептала ей слова ободрения, зная, что это растение особенно чувствительно к заботе. Ромашкам, которые я аккуратно рассаживала по краям грядок, я желала силы для исцеления — их нежные цветки обладали удивительной способностью утешать больные сердца.

Особое внимание я уделила почве. Проводя руками по земле, я чувствовала ее потребности. Здесь нужен был дренаж, там — больше питательных веществ. Я смешивала землю с песком и перегноем, добавляя особые травы, которые усиливали плодородие. Это было не просто садоводство — это был ритуал, в котором каждое действие имело значение.

В самом солнечном углу я посеяла лаванду. Ее успокаивающий аромат уже начинал наполнять воздух, создавая особенную атмосферу покоя. Я знала, что это растение особенно отзывчиво на ласковые слова и заботу, поэтому, ухаживая за ним, напевала тихую мелодию, которую помнила с детства.

Но самыми деликатными были дикие орхидеи. Они требовали особого подхода — специально подготовленного субстрата из коры и мха, определенного уровня влажности и света. Я разговаривала с ними, рассказывая о своих надеждах и страхах, и казалось, они отвечали мне, распуская свои нежные бутоны.

Когда пришло время наводить порядок в дальнем углу оранжереи, я обнаружила за старым стеллажом изящную фарфоровую вазу. Она была покрыта толстым слоем пыли, но сквозь него проступали нежные цветочные узоры — лилии и розы, переплетенные золотыми линиями. Ваза была холодной на ощупь, но в ней чувствовалась какая-то особая энергия — теплое, почти живое присутствие.

Решив ее вымыть, я осторожно понесла вазу к выходу, но вдруг моя нога зацепилась за выступающий корень плюща, который оплел каменную плиту. Я попыталась удержать равновесие, но было поздно. Фарфор выскользнул из моих рук и разбился о каменный пол с пронзительным, чистым звуком.

Звон разбившейся вазы прозвучал как выстрел. Я сидела на холодном каменном полу, с ужасом глядя на осколки, разлетевшиеся по всему полу. Крупные куски фарфора с сохранившимися цветочными узорами лежали рядом с мелкими осколками, сверкавшими в солнечных лучах. Сердце бешено колотилось, а в глазах стояли слезы. Я чувствовала себя ужасно — не только из-за самой потери, но и потому, что понимала: это была не простая ваза.

В этот момент в оранжерею вошел Александр. Увидев меня на полу среди осколков, он мгновенно подбежал, его лицо выражало настоящую тревогу.

— Ты порезалась? — его голос прозвучал необычно мягко. — Элинор, ты в порядке?

Я лишь молча указала на осколки, не в силах вымолвить слово. Он наклонился, поднял один из крупных фрагментов с сохранившимся цветочным узором, и его лицо помрачнело. Пальцы его сжали осколок так сильно, что костяшки побелели.

— Это... ваза моей матери, — тихо сказал он. — Она привезла ее из Франции. Очень ее любила. — Он провел пальцем по золотому ободку. — Говорила, что в этой вазе цветы живут дольше.

Я замерла, не смея пошевелиться. Его спина, всегда такая прямая и невозмутимая, была неестественно напряжена. Он дышал неровно, короткими, прерывистыми вздохами, его глаза, обычно такие ясные и пронзительные, были затуманены влагой, которую он отчаянно пытался сдержать. По его щеке, вопреки всем усилиям, скатилась единственная предательская капля, оставившая на пыльной коже мокрый след.

Именно это его уязвимость, эта сломанная мощь, заставили меня забыть обо всех условностях.

— Прости, — прошептала я, чувствуя, как слезы накатывают и на мои глаза. — Я не хотела... Я просто хотела ее вымыть…

Александр посмотрел на меня, и вдруг его суровое выражение смягчилось. Он заметил, как я дрожу, как слезы катятся по моим щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльном лице.

— Успокойся, Элинор, — он помог мне подняться, его руки были твердыми, но нежными. — Это всего лишь вещь. Хотя и дорогая память, но все же просто вещь. Ты не должна так расстраиваться.

— Но она принадлежала твоей матери... — я не могла простить себе такую оплошность. — И она была такой прекрасной... Я видела, как через пыль проглядывали эти узоры...

— Мама ценила живые цветы больше, чем любые вазы, — он улыбнулся, но в его глазах читалась грусть. — И я уверен, она была бы рада видеть, как ты возвращаешь к жизни ее любимое место. Видеть, как здесь снова растут цветы, пахнет землей и жизнью.

Он еще раз посмотрел на осколок в своей руке, затем осторожно положил его на каменную скамью.

— Давай соберем все аккуратно, — сказал он. — Может быть, мы сможем ее восстановить.

Вечером того же дня, когда я уже закончила работу в оранжереи и вернулась в дом, горничная сообщила, что герцог просит меня присоединиться к нему в библиотеке. Я застала его сидящим у камина, в руках он держал тот самый осколок вазы, поворачивая его так, чтобы огонь играл на позолоте.

— Присаживайся, — он указал на кресло напротив, не отрывая взгляда от пламени. — Я хотел бы рассказать тебе о моей матери.

Я молча заняла место, наблюдая, как отблески огня рисуют тени на его серьезном лице. В библиотеке пахло старыми книгами, кожей и дымом — аромат, который уже стал для меня знакомым и почти родным.

— Ее звали Изабелла, — начал он, и его голос звучал иначе, мягче, чем обычно. — Она была... удивительной женщиной. Веселой, жизнерадостной, полной энергии. Именно она разбила здесь первый сад и построила оранжерею. Говорила, что цветы — это ее второй язык, что они понимают ее лучше людей.