Цветочница для герцога

Глава 15.

Воздух в моей спальне все еще был густым и сладким от аромата орхидей. Я стояла, прислонившись к двери, ощущая тепло его кожи после прощания. Тишина, воцарившаяся после его ухода, звенела в ушах.

Он вернулся через полчаса. Без стука. Дверь отворилась, и на пороге возник он — Александр, но не тот, что уходил. Не герцог в гневе, а мужчина, сметенный бурей, которую мы сами и вызвали. Его волосы были растрепаны, галстук отсутствовал, а в глазах, таких ясных и пронзительных, пылала страсть.

Он не сказал ни слова. Он просто вошел, захлопнув дверь, и его взгляд, тяжелый и неотвратимый, пригвоздил меня к месту. Воздух сжался, стал густым, как мед, и таким же сладким от предвкушения.

— Александр... — начало было я, но голос сорвался.

— Замолчи, — его слова прозвучали не как приказ, а как мольба.

Он сделал шаг, затем еще один, пока не оказался так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, запах ночного воздуха, и чего-то дикого, неукрощенного.

— Я устал, Элинор. Устал от этой игры, от этих стен, от недосказанности между нами.

Его губы прикоснулись к моей шее, к тому месту, где бешено стучал пульс, и я почувствовала, как все мое тело расцвело, как бутон, на который внезапно пролился долгожданный солнечный свет. Это было не похотью. Это было падением в бездну, которую мы так старательно обходили.

Я не сопротивлялась. Мои руки сами поднялись, вцепились в складки его сюртука, притягивая его ближе. Его пальцы, те самые длинные и изящные, что с такой легкостью управлялись с пером или бокалом, запутались в моих волосах, распуская прическу со вплетенным в нее цветком орхидеи.

— Я не хочу больше притворяться, — прошептал он в мои губы, и его дыхание было горячим и влажным. — Не сегодня. Не с тобой.
Он вел меня к кровати, и его движения были полны той же решимости, с какой он вел переговоры, но теперь в них была и трепетная нежность. Его пальцы развязывали шнуровку моего платья с тщательностью, с какой я сама освобождала бутон от чашелистиков, боясь повредить хрупкие лепестки.

Ткань с шелестом сползла с моих плеч, и холодный воздух комнаты обжег обнаженную кожу. Но его взгляд был горячее любого огня. Он скользнул по мне, медленный, изучающий, и в нем не было ни стыда, ни пошлости — лишь безмолвное, потрясенное благоговение. Я чувствовала, как под этим взглядом расцветает каждая клеточка моего тела, будто он был тем самым солнцем, после долгой зимы растопившим лед.

— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его голос, низкий и хриплый, был похож на ласковое прикосновение. — что я забываю, зачем вообще нужны все эти балы, договоры и условности. Когда есть ты.

Его ладонь легла на мое обнаженное плечо, и я вздрогнула от нахлынувшей волны чувств. Его кожа была шершавой, но прикосновение — невероятно нежным. Он наклонился, и его губы коснулись ключицы, оставляя на коже дорожку жгучих поцелуев. Каждое прикосновение его губ было словно капля дождя на иссохшую землю моего одиночества, заставляя ее трескаться и возрождаться к жизни.

Мои пальцы сами впились в его волосы, я тянула его к себе, теряя остатки рассудка в этом море ощущений. Его руки скользили по моей спине, исследуя каждый изгиб. Я робко запустила пальцы под ткань его рубахи, ощущая под ладонью горячую, напряженную кожу, биение его сердца, совпадавшее с бешеным ритмом моего.

— Александр, — выдохнула я его имя, и оно прозвучало как заклинание, как молитва.

Он прижал лоб к моему, его дыхание смешалось с моим.
— Я не причиню тебе боли, — пообещал он, и в его словах была такая первобытная, дикая искренность, что я безоговорочно поверила.
— Я знаю.

И когда наконец между нами не осталось барьеров, ни физических, ни душевных, он посмотрел на меня в свете луны, пробивавшемся сквозь шторы. Его тело, сильное и мужественное, было идеальным контрастом моей хрупкости. В его глазах я читала не только желание, но и вопрос, и надежду, и тот самый страх, что сжимал и мое сердце.

— Ты уверена? — его голос был хриплым, уязвимым, лишенным всякой надменности.

В ответ я притянула его к себе, вложив в этот жест все свое «да», все свое доверие, всю ту надежду, что вопреки рассудку уже пустила в моей душе глубокие корни.

В тот миг, когда мы стали единым целым, я уловила тихий шелест — распустилась ночная лилия, за которой я ухаживала в саду. Комната наполнилась густым, пьянящим ароматом орхидеи, а по стенам оранжереи, видимой из окна, пробежало серебристое сияние, будто сама луна отразилась в ее поверхности.

*

Утро пришло мягкое, затуманенное. Я проснулась от того, что солнечный луч щекотал лицо. Первое, что я ощутила, — тепло другого тела, тяжесть его руки на моей талии, прерывистое дыхание у моего виска.

Неловкость накатила волной, заставив сердце бешено забиться. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь разрушить хрупкую иллюзию ночи. Но потом он пошевелился, его рука непроизвольно потянулась, прижимая меня еще ближе. И неловкость растаяла, сменившись тихой, ошеломляющей нежностью.

Я рискнула повернуть голову. Он уже не спал. Его серые глаза, ясные и беззащитные без привычной брони, были прикованы ко мне. В них не было ни капли стыда или сожаления. Только молчаливое изумление, смешанное с такой глубинной нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Он первым протянул руку и коснулся моей щеки, провел большим пальцем по скуле. Это простое прикосновение говорило больше тысячи слов. Оно говорило: «Ты здесь. Ты настоящая. И я не хочу, чтобы это заканчивалось».

*

За завтраком царила новая, непривычная атмосфера. Он налил мне чай, не спрашивая, и положил в чашку именно две ложки сахара, как я любила. Я смотрела на него с удивлением, а он, не поднимая глаз от развернутой газеты, тихо пробормотал:

— Я заметил.

В этих словах была та внимательность, которую он тщательно скрывал. Мы не говорили о вчерашнем. Я не находила в себе смелости начать этот разговор и ждала подходящего момента или того, что Александр сам захочет это обсудить.