Цветочница для герцога

Глава 19.

Утро началось так прекрасно, что потом это воспоминание будет резать сердце, как осколок стекла. Александр задержался в оранжерее перед отъездом по делам. Он прижал меня к стеллажу с сушащимся шалфеем, его губы нашли мою шею, и на мгновение мир сузился до точки — до тепла его тела, запаха его кожи, смешанного с ароматом свежесрезанной мяты, и бешеного стука двух сердец, отчаянно бьющихся в унисон.

— Я вернусь к ужину, — прошептал он, его дыхание обжигало кожу за ухом, заставляя всё тело содрогнуться сладкой дрожью. — Не вздумай всё это время проводить здесь, забыв о еде и отдыхе.

— А кто будет ухаживать за вашими будущими капиталовложениями, ваша светлость? — парировала я, запуская пальцы в его тёмные, всегда чуть непослушные волосы. — Бизнес требует жертв.

— Моя герцогиня требует заботы, — поправил он меня, и в его серых глазах вспыхнули те самые искорки, которые заставляли меня таять. В такие моменты он был не герцогом Монтгомери, а просто Александром — моим мужчиной, моей опорой, моей самой большой и самой опасной тайной.

Я проводила его до парадного входа, долго смотрела вслед карете, пока она не скрылась за поворотом аллеи. Мы были счастливы. По-настоящему, до головокружения, счастливы. Это счастье было таким новым и хрупким, что я иногда просыпалась среди ночи, чтобы просто убедиться — он здесь, его дыхание ровное, а его рука лежит на моей талии. Это не сон.

Если бы я только знала, что в тот самый миг, когда его губы касались моей кожи, основание нашего хрупкого счастья уже дало первую, невидимую трещину.

Пока мы наслаждались утренней близостью, в конюшне разыгрывалась другая сцена. Молодой кучер Томас, жених нашей горничной Марты, стоял бледный как полотно. Перед ним, озираясь, стояла сама Марта. В её руках был небольшой, но плотно набитый ящик.

— Быстро, бери! — её шёпот был резким, полным страха. — Пока никто не видел. Подмени в карете, в том отсеке, где чай для особых поставок. И помни — ты глух и нем. Ничего не видел, ничего не слышал.

Томас молча кивнул, глотая ком в горле. Дрожащими руками он выполнил подмену. Настоящий ящик с нашим элитным чаем «Серенада для леди», который должен был отправиться в дома самых влиятельных и взыскательных клиентов, был заменён на подделку, набитую дешёвой, затхлой трухой с едва уловимым запахом плесени. Диверсия была совершена.

Первая трещина проявилась через два дня. Мы завтракали в столовой, солнечные лучи играли на серебряных приборах. Александр, просматривая утреннюю почту, внезапно нахмурился, и на его лбу легла резкая складка.

— Странно, — пробормотал он, перечитывая письмо. — Генри Эшбертон пишет… Его жена, Шарлотта, осталась крайне недовольна нашим чаем. Пишет, что аромат «блеклый», а вкус… «отдаёт горечью и разочарованием».

У меня похолодело внутри. Леди Эшбертон всегда с большим уважением относилась к нашей продукции. Именно её восторженные отзывы открыли нам двери многих салонов.

— Это невозможно, Александр, — вырвалось у меня, и голос прозвучал тоньше, чем я хотела. — Я сама смешивала ту партию! Каждый лепесток, каждый бутон проходил через мои руки. Там не могло быть никакой горечи!

— Я знаю, — он потянулся через стол и сжал мою руку. Его пальцы были тёплыми, но в его взгляде уже плавала тень беспокойства. — Должно быть, какая-то досадная ошибка при доставке или хранении. Я разберусь.

Но «ошибок» становилось всё больше. Они сыпались, как град, сбивая с ног. На следующий день пришло взволнованное письмо от леди Честерфилд — той самой, которая клялась, что наш чай избавил её мужа от храпа. Теперь она в истерике утверждала, что от «Серенады» у неё началось «жестокое несварение».

Слухи поползли по Лондону — тихие, ядовитые, цепкие. Шептались, что герцог Монтгомери, отчаявшись поправить пошатнувшиеся дела (хотя дела шли лучше некуда!), пустился в авантюры с контрафактом. Шептались, что его невеста-выскочка, «та цветочница», не справляется с качеством, а может, и вовсе — намеренно обманывает почтенную публику, пользуясь именем мужа.

Я видела, как эти слухи, словно кислота, разъедают Александра изнутри. Он снова замкнулся в себе, его плечи напряглись под невидимым грузом, а в глазах поселилась та самая холодная настороженность, которую я видела в первые дни нашего знакомства. Я пыталась говорить с ним, утешать, касаться его руки — но он отстранялся, физически и душевно.

— Пустяки, Элинор, — отмахивался он, уставившись в окно. — Светская чепуха. Ветер подует в другую сторону — и всё забудется.

Но я-то знала, что не забудется. Я чувствовала это каждой клеточкой, каждым нервом. Кто-то целенаправленно, умно и жестоко, вредил нам. И ледяной ужас подсказывал, что это была лишь первая ласточка бури.

Настоящий удар, которого я так боялась, настиг меня там, где я не ожидала - в его кабинете. Желая хоть как-то развеять его мрачное настроение, я принесла свежий букет из оранжереи — жёлтые подсолнухи, символ солнца и верности, и веточку розмарина для ясности ума.

По пути в кабинет я столкнулась в коридоре с горничной Мартой. Она шла, потупив взгляд, но, заметив меня, вздрогнула, словно увидела привидение, кивнула не глядя и почти побежала прочь. Её испуганное лицо на мгновение отпечаталось в памяти, но я не придала этому значения — думала, это от смущения.

Войдя в кабинет, я поставила вазу на его массивный дубовый стол и принялась наводить порядок среди разбросанных бумаг, желая сделать ему приятный сюрприз. Именно тогда, под стопкой финансовых отчётов, мои пальцы наткнулись на что-то иное — несколько листов тонкой, дорогой бумаги верже, пахнущей чужими, удушающе сладкими духами.

Мир остановился. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, отдаваясь гулом в ушах. Я развернула первый лист.

«Дорогой лорд Хоторн, — гласили строки, выведенные изящным, тщательно стилизованным под мой почерк. — Ваше последнее письмо заставило моё сердце биться чаще. Вы один понимаете, как томится моя душа в этих позолоченных стенах, среди условностей, в которые я никогда не впишусь…»