Цветочница для герцога

Глава 20.

А потом случилось то, чего я боялась больше всего. Он нашёл письма сам. Не знаю, как — может, Марта, видя, что я не реагирую на её провокацию, выкрала у меня эти листы и подбросила их в более очевидное и труднодоступное для меня место, например, в ящик его стола. Я зашла в кабинет, чтобы позвать его к ужину, и остолбенела на пороге.

Он сидел за своим массивным столом, и в его руках были те самые, ненавистные листки. Рядом лежала увесистая лупа, которую он использовал для изучения мелкого шрифта в контрактах — он всматривался в каждую закорючку, каждый росчерк, ища малейшую зацепку, намёк на правду. Его лицо было страшным — абсолютно бесстрастным, мраморным, но в глубине глаз бушевала настоящая буря.

Я видела, как его мысли мечутся. «Почерк… похож. Но „р“ она закругляет иначе… И перекладина в „т“ у неё всегда с наклоном. Здесь — прямая. Подделка? Нет… слишком искусно. А если она намеренно его меняла? Если это правда? Хоторн может дать ей всё, чего не могу я: признание в научном мире, общие темы для разговоров, которые мне чужды, свободу от этих проклятых условностей… А что могу предложить я? Тюрьму из титула, вечное внимание общества и свой собственный, непроглядный страх, который душит всё на своём пути?»

Он поднял на меня взгляд. И в его серых, всегда таких выразительных глазах не осталось ни тепла, ни любви, ни того огня, что зажигался, когда он смотрел на меня. Там была только ледяная, всепоглощающая пустота.

— Объясни это, — его голос был тихим, хриплым от сдерживаемой ярости, и от этого становилось в сто раз страшнее, чем от крика.

— Александр… — я сделала шаг вперёд, руки сами потянулись к нему в мольбе. — Это ложь. Гнусная, подлая ложь! Кто-то подбросил…

— ЛОЖЬ? — он взорвался. Вскочил с таким неистовством, что тяжёлое кожаное кресло с грохотом опрокинулось. Он швырнул пачку бумаг мне в лицо. Острый угол листа больно хлестнул по щеке. — Это ПРАВДА! Правда о том, что ты готова сбежать при первой же возможности! К этому… этому учёному-ловеласу, который «понимает твою мечущуюся душу»!

— Нет! — закричала я, и слёзы, наконец, хлынули потоком, смывая стыд и унижение. — Это подделка, ПОСЛУШАЙ МЕНЯ - я не имею отношения к этим письмам! Я люблю тебя!

В припадке слепой ярости он схватил меня за плечи. Его пальцы, те самые, что нежно касались моего лица, моей шеи, впились в плоть с такой силой, что я вскрикнула от неожиданной и жгучей боли. Но хуже боли был шок. Шок от того, что ОН, Александр, способен на такую грубость. Я замерла, глядя на него расширенными от ужаса глазами, и в моём взгляде он прочёл не только физическую боль, но и полное, бездонное разочарование, отторжение того, кем он стал в эту секунду.

Он тут же отдернул руки, будто обжёгшись о раскалённое железо, и отшатнулся на несколько шагов. Эта внезапно возникшая между нами пустота, эта физическая пропасть, была ужаснее любых слов. Она была зримым воплощением конца всего, что мы с таким трудом строили.

— Любишь? — он горько, истерично рассмеялся, и в этом смехе слышались слёзы и надрыв. — Твоя любовь выглядит очень своеобразно, Элинор! Она выглядит как тайная переписка с моим соперником! Как планы оставить меня!

— Я не хочу никого, кроме тебя! — рыдала я, чувствуя, как подкашиваются ноги и земля плывёт под ногами. — Наша помолвка… для меня она давно перестала быть сделкой! Для меня она стала ЕДИНСТВЕННЫМ смыслом, всей моей жизнью!

Но он уже не слышал. Его демоны, разбуженные и взлелеянные годами одиночества и недоверия, заглушили мой голос. Он видел только «доказательство». Тот самый призрак предательства, который преследовал его всю жизнь, наконец материализовался в виде этих листков бумаги.

Отчаяние, горькое и окончательное, поднялось во мне пугающей, холодной волной. Я выпрямилась во весь рост, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела на него с непривычной для себя твёрдостью.

— Довольно, — сказала я, и мой голос прозвучал чуждо, без дрожи. — Если ты решил верить этим бумажкам, а не мне… то я объявляю наш договор расторгнутым. Александр, так ты губишь нас обоих. Я соберу свои вещи и покину твой дом. Сегодня же.

Моё заявление, словно приговор, на мгновение ошеломило его ярость. Казалось, его дыхание перехватило, а сердце остановилось. В его глазах мелькнуло что-то — шок, растерянность, первобытный ужас от мысли потерять меня. Но было поздно.

— Элинор… прости… — прошептал он, и в этом шёпоте была вся его собственная, невыносимая мука. Но слова повисли в воздухе, не долетев до меня.

Он медленно повернулся к потухшему камину, закрывшись от меня спиной — окончательно и бесповоротно. И в его ссутуленной, обращенной ко мне спине я увидела всё. Смерть нашей любви. Крах наших общих надежд.

Час спустя я стояла на мокром от внезапно хлынувшего ливня парадном крыльце, прижимая к груди маленький, наспех собранный саквояж. Дождь, которого не было ещё полчаса назад, теперь лил стеной, безжалостно заливая слёзы на моём лице, смешивая их с ледяными потоками. Массивная дубовая дверь особняка Монтгомери закрылась за моей спиной с глухим, окончательным, похоронным стуком.

Я осталась одна. Под холодным, равнодушным небом, под проливным дождём. С разбитым на тысячи осколков сердцем и пустотой внутри. Изгнанная из того, что всего несколько дней назад я с полным правом называла своим домом, своей судьбой и своим величайшим счастьем.

***

Дорогие читатели! Даже в самые тёмные ночи (как у Элинор сегодня) мы верим в утро.

Пусть наступающий Новый год принесёт вам свет, силы и надежду на счастливые повороты судьбы. И пусть наша история с вами продолжится — добавьте книгу в библиотеку и подпишитесь на автора.