Цветочный бизнес ее величества попаданки

Глава 4

Я стояла в полутемной комнате, все еще дрожа после встречи с мачехой. Ее слова — "плата за грехи твоей матери-шлюхи" — звенели в ушах, как набат.

Дверь за мачехой захлопнулась с глухим стуком, оставив меня одну в холодной каменной клетке. Я медленно поднялась с пола, ощущая, как тонкие ноги дрожат под весом тела — легкого, почти невесомого по сравнению с тем, к чему я привыкла.

Платье, рваное и серое, висело на мне, как мешок, а руки, что я подняла, чтобы вытереть слезы, были худыми, с длинными пальцами, без следов работы с землей и ножницами. Это не я. И все же — я.

Шаги отвлекли меня от мыслей. Тяжелая дверь скрипнула, и в проеме появился слуга — пожилой мужчина с сутулой спиной и лицом, покрытым морщинами. Его глаза, тусклые и усталые, скользнули по мне без интереса.

— Идем, госпожа, — буркнул он, махнув рукой. — Надо готовиться.

— К чему? — спросила я, но голос мой — высокий, звонкий, чужой — звучал слабо.

— К завтрашнему дню, — ответил он, не глядя на меня. — Граф ждать не будет.

Граф. Старик восьмидесяти лет, за которого меня — Аврору — заставляют выйти. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и последовала за слугой.

Коридор был узким, с низким потолком, пропахшим сыростью и плесенью. Каменные стены давили, а свет от редких факелов бросал длинные тени, что плясали, как призраки. Я шла, стараясь не споткнуться, и думала о Лираэле. Он обещал мне второй шанс, но что это?

Слуга привел меня в другую комнату — чуть больше, с деревянным полом и узким окном, за которым виднелось темное небо. Здесь было теплее, пахло воском и чем-то кислым, как старое вино.

В углу стоял стол, заваленный тканями, а у стены — зеркало. Высокое, в потемневшей раме, оно отражало тусклый свет свечей. Я замерла, глядя на него.

— Подойдите, — голос принадлежал женщине, что вошла следом за слугой. Пожилая, с седыми волосами, собранными в пучок, она держала в руках гребень и смотрела на меня с жалостью. — Надо привести вас в порядок, бедняжка.

Я шагнула к зеркалу, и передо мной появилась она. Не Алена, а Аврора. Молодая девушка, худая, почти прозрачная, с кожей бледной, как у призрака. Глаза — большие, зеленые, яркие, как свежие листья весной — смотрели на меня из глубины стекла, полные слез и страха.

Волосы — очень длинные, черные, как ночь, струились по плечам и груди, доходили почти до талии, блестящие, несмотря на пыль и грязь вокруг. Я подняла руку, и она подняла свою — тонкую, дрожащую. Это была я. И не я.

— Кто ты? — шепот сорвался с губ, но ответа не было. Только отражение, молчаливое и печальное. Я вспомнила себя — Алену, с короткими каштановыми волосами, с морщинками у глаз, с руками, огрубевшими от работы. Та Алена осталась там, в мире предательства. Здесь я была другой. Молодой. Красивой, несмотря на худобу и синяки, что проступали на руках под рваным рукавом.

— Бедная девочка, — вздохнула женщина, подходя ближе. Она взяла меня за плечо, мягко, но настойчиво, и усадила на стул перед зеркалом. — Что ж они с тобой делают…

— Кто? — спросила я, глядя на нее через отражение.

— Госпожа Изабель, твоя мачеха, — ответила она, начав расчесывать мои — Аврорины — волосы. Гребень цеплялся за узлы, но она работала терпеливо. — И твой отец. Отдать тебя этому старику... Простите, госпожа, но это не дело.

За ней вошла еще одна служанка — моложе, с круглым лицом и красными от работы руками. Она несла поднос с водой и тряпками.

— Граф Эдмунд, — пробормотала она, ставя поднос на стол. — Говорят, он едва ходит, а руки у него трясутся, как листья на ветру. Бедняжка Аврора, вам не место с ним.

Я молчала, чувствуя, как гребень скользит по волосам. Они говорили обо мне — об Авроре — с жалостью, но в их голосах было что-то еще. Бессилие. Они знали, что ничего не изменят. Мачеха решила, отец согласился, и я — дочь любовницы, пятно на их семье — должна заплатить.

— Почему не Нивалия? — спросила я, вспомнив слова мачехи. — Она старшая.

Служанки переглянулись. Пожилая вздохнула, опустив гребень.

— Нивалия — ее дочь, — сказала она тихо. — Госпожа Изабель не отдаст свою кровиночку старику. А вы... простите, госпожа, но вы ей не родня. Она ненавидит вас с тех пор, как ваша мать умерла.

Молодая служанка начала оттирать грязь с моих рук теплой тряпкой.

— Завтра тебя оденут в белое, — добавила она, не поднимая глаз. — Причешут, замажут синяки. Но это не свадьба, а похороны. Бедная вы наша, бедная…

Я смотрела в зеркало, на зеленые глаза Авроры, и думала о своем прошлом. Дима назвал меня старой, бесполезной, выдохшейся. Здесь мачеха видела во мне лишь дочь шлюхи, обузу, которую можно сбыть с рук. Лираэль дал мне это тело, этот шанс. И я не собиралась становиться жертвой снова.

— Что будет завтра? — спросила я, поворачиваясь к пожилой служанке.

Она отвела взгляд, ее руки замерли.

— Церемония утром, — ответила она. — Карета графа приедет. Госпожа Изабель хочет, чтобы все было быстро. Без пира, без гостей. Только ты, он и священник.

Я кивнула, чувствуя, как внутри растет что-то твердое. Я вспомнила свои цветы — розы, что пробивались сквозь трещины в горшках, тюльпаны, что тянулись к свету даже в тени. Завтра меня отдадут старику, но я найду выход. Лираэль обещал магию, силу. Где она?