Цветок для Хищника. Без права выбора

= 1 =

= 1 =

Я ненавидела эту работу. До тошноты, которая подкатывала к горлу каждый раз, когда я переступала порог. Меня бесил запах бензина, такой въедливый, удушливый, смешанный с дешёвым кофе и жареными сосисками, которые по три часа лежали под грязной лампой, покрываясь неаппетитной плёнкой.

Терпеть не могла пожелтевший, вечно липкий фартук — тряпку, которая намертво впитывала в себя все ароматы этого проклятого места и уже не отстирывалась, даже в кипятке.

До ломоты в скулах было противно улыбаться проезжим дальнобойщикам, которые считали своим святым долгом облапать меня за задницу или бросить пошлую шутку вслед, смачно пережёвывая зубочистку.

Но у меня не было выбора. Совсем. Я должна была торчать в этом кафе при бензоколонке, должна терпеть и глотать обиды, потому что мама лежала парализованная после операции на позвоночнике.

Два года назад случилась авария. Водитель уснул за рулём, встречка, визг мокрых тормозов, удар такой силы, что, казалось, хруст металла я слышу до сих пор по ночам. Мама выжила. Чудом. Но на ноги она больше никогда не встанет.

Ей всего сорок пять, а она уже прикована к постели, как старуха. Больно смотреть, как её молодое, красивое лицо медленно увядает в четырёх стенах нашей крошечной квартиры, как глаза теряют блеск, а руки — силу.

Наши долги росли как снежный ком: операция, реабилитация, лекарства, сиделка — всё это стоило таких денег, о которых я даже мечтать не могла. Ведь когда мама слегла, мне исполнилось шестнадцать. А соцпомощи нам не хватало.

Я работала с шестнадцати лет: сначала раздавала листовки в любую погоду, потом мыла горы посуды в забегаловке, потом продавала овощи на рынке, сбивая пальцы в кровь о ящики.

А год назад дядя Витя — отец моей двоюродной сестры Веры, владелец этой бензоколонки, — сжалился надо мной и взял меня официанткой в придорожное кафе.

«Сжалился» — это громко сказано. Нашей семье он дал денег в долг и оформил себя моим опекуном. Денег дал для мамы три миллиона. Под проценты, конечно. Под грабительские, кабальные проценты, от которых волосы вставали дыбом.

И теперь я отрабатывала их в этом кафе, каждый раз чувствуя на себе его маслянистый взгляд, когда он заезжал «проверить, как идут дела».

Когда мама слегла, мне только исполнилось шестнадцать. Я как раз училась в колледже, на первом курсе. Отучилась год — самый счастливый год в моей жизни. А после трагедии я хотела перевестись на заочное отделение, но поняла, что у меня нет денег даже на проезд. Ни времени, ни сил, ни средств не хватало ни на что.

Мне пришлось бросить учёбу. И знаете, что хуже всего? Дядя был только рад. Он был против, чтобы я училась. Он дал денег, чтобы моя мама смогла выкарабкаться, а после буквально взял меня в рабство.

Два года я уже работаю на него. Когда мне исполнилось восемнадцать, я хотя бы смогла официально трудоустроиться. Дядя Витя не возражал.

Вообще, дядя Витя весьма гадкий и подлый мужик. Ему пятьдесят лет, лысеющий, с вечно красным лицом запойного пьяницы, хотя таковым не является, и жирными пальцами, которыми он любил «случайно» дотрагиваться до моего плеча, а иногда и спускаться ниже.

К счастью, дальше этого не заходило. В кафе он опасался реакции своей жены, тёти Зины, которая работала тут же кассиршей и не спускала с мужа глаз.

Тёте сорок семь, и она неплохо выглядит для своего возраста: симпатичная женщина, фигуристая, с ухоженным лицом. Но вредная и злая, как мегера, одним словом.

Но мне почему-то казалось, что прежде от абсолютно бесцеремонной наглости дядю Витю останавливал именно мой возраст. А теперь, когда два месяца назад я отметила совершеннолетие, его внимание ко мне возросло многократно. И это пугало меня до дрожи в коленях.

Страшно быть должной этому человеку.

Долг висел надо мной дамокловым мечом, который вот-вот сорвётся с волоска. Каждый месяц я отдавала почти всю зарплату, и каждый месяц долг уменьшался на смешные, жалкие крохи.

Я не видела выхода. Не видела просвета даже на горизонте. На руках у Виктора были расписки моей мамы — её дрожащая подпись, поставленная в больничной палате, когда она ещё не понимала, что подписывает. Да и выбора не было, иначе она бы просто умерла.

— Яра, прими заказ! — крикнула Вера из зала.

Вера — моя двоюродная сестра по материнской линии. Моя мама и её мама Зина — родные сёстры, но судьба развела их по разным берегам.

Моя мама вышла замуж за простого инженера, а тётя Зина вышла за дядю Витю, того самого, который владел всей этой бензоколонкой. Вера выросла в достатке, в собственной комнате с новыми телефонами и поездками за границу.

Мы были с ней полными противоположностями. Вера — яркая, громкая, с короткими мальчишескими стрижками и длинными ногтями, которые вечно стучали по стойке как кастаньеты.