Цветок и конфета

Глава 2. Теория вероятности и взбитые сливки

Неловкость наступила ровно через два дня и была, как потом подумала Катя, предсказуема, как падение тоста маслом вниз. По закону подлости и соседской жизни.

Она спешила. Ужасно спешила. Утром проспала, кофемашина капризничала, а любимые рыжие перчатки куда-то запропастились. Выхватив из холодильника контейнер с кремом для торта (надо было срочно везти его в пекарню), Катя вылетела из квартиры, пытаясь на ходу застегнуть куртку и поймать ртом кончик шарфа.

Дверь лифта как раз закрывалась. «Стоять!» — выдохнула она, делая последний рывок. Электронный глаз вежливо раздвинул створки.

И там, в кабине размером два на два метра, стоял он. Алексей из №12. В том самом свитере цвета хаки, с холщовой сумкой через плечо, из которой торчал корешок книги и… знакомый пакет из-под её корзиночек, аккуратно сложенный.

Они замерли. Катя с разбегу влетела в его личное пространство, пахнущее теперь не только бумагой и сыростью после дождя, но и едва уловимым ароматом её же ванили. Тишину нарушил только мягкий щелчок закрывающихся дверей и механический гул, уносящий их вниз.

«Д-доброе утро», — выдавила Катя, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. Она была уверена, что выглядит как взъерошенная ворона, замотанная в шарф.

«Доброе утро», — кивнул Алексей. Его взгляд скользнул по её рукам, замер на прозрачном контейнере, где нежно колыхался белоснежный крем. Он, казалось, тоже искал, куда деть глаза. В итоге уставился на цифры над дверью, отсчитывающие этажи.

«Спасибо, кстати, за… за десерт», — проговорил он, когда лифт проезжал пятый этаж. Голос у него был тихий, низковатый, очень приятный. «Это было очень… неожиданно. И вкусно».

«А, это пустяки!» — махнула рукой Катя, и это было роковой ошибкой. Контейнер, который она держала не двумя руками, как сокровище, а одной, между боком и согнутой в локте рукой, выскользнул.

Все произошло в замедленной съемке. Пластиковая коробка описала в воздухе неуклюжую дугу и приземлилась прямо между ними, на пол лифта, с глухим шлепком. Крышка отлетела. И примерно половина безупречно взбитых, нежных, как облако, сливок выплеснулась наружу. Небольшая, но очень выразительная белая гора легла на серый пол, а одна капля, предательски роскошная, брызнула на светлый кант его кроссовка.

Катя издала звук, среднее между писком и стоном.
«Ой, нет! Извините! Ой, я сейчас…»

Она присела, забыв про всё, пытаясь собрать крем обратно в контейнер абсолютно бесполезными руками. Это было как пытаться собрать рассыпавшуюся ртуть. Крем размазывался по полу, прилипал к её пальцам. Она чувствовала себя идиоткой, разрушительницей лифтов и своего же профессионального достоинства.

Алексей не засмеялся. Не ахнул с раздражением. Он молча поставил свою сумку, достал из неё — о чудо — не книгу, а упаковку бумажных салфеток. Простых, без узоров.

«Вот, — сказал он просто, присев рядом с ней на корточки. — Давайте так».

Он взял несколько салфеток и стал аккуратно, методично, будто собирая редкий гербарий, снимать основную массу крема с пола. Его движения были точными и спокойными. Каплю со своего кроссовка он просто стер краем салфетки, не придав этому значения.

«Я… я только что уничтожила крем для свадебного торта», — трагически прошептала Катя, глядя на жалкие остатки в контейнере.

«С точки зрения биохимии, вы его не уничтожили, — так же тихо ответил Алексей, не глядя на неё. — Вы просто перераспределили его массу между контейнером и поверхностью пола. А с точки зрения… кулинарии, — он запнулся, подбирая слово, — всегда можно взбить новый. Я прав?»

Лифт мягко остановился на первом этаже. Двери открылись, впуская свежий воздух из подъезда.

Он поднялся, выбросил комок салфеток в урну у почтовых ящиков, затем протянул руку, чтобы помочь ей встать. Катя, красная как её же пирог с брусникой, взяла его за ладонь. Рука была теплой, с тонкими, но сильными пальцами.

«Я так виновата, — пробормотала она. — Перед вами и перед женихом с невестой».
«С невестой и женихом я вам не помогу, — сказал Алексей, и в уголке его глаза снова заплясала та самая, угадываемая теперь, искорка улыбки. — А вот донести… это, — он кивнул на контейнер, — до пекарни, если она по пути, могу. У меня как раз в ту сторону».

Катя, все еще в состоянии легкого шока, только кивнула. Они вышли из подъезда вместе. Она несла свой разоренный контейнер, он — свою холщовую сумку с книгой и сложенным пакетом. На его кроссовке все еще виднелось едва заметное влажное пятнышко.

А в душе у Кати бушевал ураган из стыда, нелепого смеха и какого-то нового, щемящего чувства. Она только что устроилa кавардак из взбитых сливок в лифте перед человеком, чье мнение ей, оказывается, уже небезразлично. И этот человек, вместо того чтобы смотреть на нее с ужасом, заговорил о биохимии и предложил проводить.

«Неловкость» — это было слишком мягкое слово. Это был апокалипсис. Самый сладкий и нелепый апокалипсис в ее жизни.

Прогулка до пекарни «У Кати» заняла не больше пятнадцати минут, но для Кати это была целая эпоха. Сначала они молчали. Она нервно комкала в кармане перчатки (которые, как оказалось, были надеты задом наперед), а он смотрел куда-то вдаль, будто изучая архитектуру облаков.

«Вы знаете, — неожиданно начал Алексей, когда они уже сворачивали на знакомую ей улочку, — эта герань… которую вы спасли. Она не простая».

«Не простая?» — удивленно переспросила Катя, радуясь, что тишина наконец-то разбита.

«Сорт называется «Малиновый рассвет». Он довольно капризный. Но после вашего… гостевого визита, она, кажется, решила выпустить новый бутон. В ноябре». Он произнес это с такой серьезностью, будто докладывал об открытии новой планеты, но в его тоне сквозила легкая, теплая ирония по отношению к себе самому.

Катя рассмеялась. Звонко, как колокольчик, забыв на секунду о стыде и потерянном креме.
«Значит, ей понравилось мое гостеприимство! Может, ей еще корзиночку?»