Цветок и конфета

Глава 4. Волонтёрский сезон и проверка чувств

Прошёл месяц. Катя стала неотъемлемой частью команды проекта «Сад ощущений». Она научилась правильно заглублять корни, отличать торфяной грунт от кокосового и знала каждого «зелёного подопечного» по имени. Она познакомилась с другими волонтёрами: сдержанным Максимом, который изучал тифлопсихологию и объяснял, как цвет и форма влияют на эмоции даже незрячих через ассоциации, и весёлой Ирой, потерявшей зрение в детстве и теперь помогавшей «тестировать» тактильные дорожки.

С Лёшей они были… идеальной командой. Он — мозг и энциклопедия, она — руки и душа, способная найти подход к любому, будь то колючий кактус или застенчивый школьник на экскурсии. Они работали плечом к плечу, их пальцы часто встречались в земле, они пили чай из одного термоса, обсуждая графики полива. Но всё это было в рамках. В рамках волонтёрства, дружбы, соседства.

Именно это «в рамках» начало сводить Катю с ума. После того дня с разбитым горшком и предложения стать волонтёром, в её душе расцвели надежды. Но с тех пор Лёша не сделал ни одного шага вперёд. Он был неизменно добр, внимателен, предупредителен. Он мог задержаться, чтобы проводить её до дома, если стемнело, или принести ей баночку мёда, когда она простудилась («Мёд с чабрецом, хорошее противовоспалительное»). Но это была та самая, до абсурда воспитанная, забота. Как о коллеге. Как о соседке. Как о… подопечном волонтёре.

Кате начало казаться, что она всё придумала. Его улыбку в день корзиночек, его взгляд, когда он стёр её слезу, сам факт приглашения в волонтёры — всё это было лишь проявлением его врождённой, чудаковатой вежливости и желания вовлечь полезного человека в свой проект. Мысль обжигала сильнее пара из духовки.

«Я превращаюсь в ту самую девушку, которая принимает любое «здравствуйте» за признание в любви», — с горечью констатировала она, разговаривая по телефону с подругой Юлей.

«Кать, стоп! — отрезала Юля. — Ты не такая. Значит, почва для сомнений есть. Нужен тест. Явный, недвусмысленный, чтобы снять все вопросы».

«Какой? Спросить: «Лёш, мы тут копаемся в земле, это у нас роман или подготовка к огороду?»

«Господи, нет! Ты же его спугнёшь! Нужно действие. Сигнал, который нельзя истолковать двояко. У тебя же есть этакое… убийственное чёрное платье? Не то, в котором в пекарню, а то, короткое, с этими… лямочками-паутинками?»

«Есть… — неуверенно протянула Катя. — Но мы же встречаемся, чтобы везти в оранжерею новую партию грунта. На грузовике!»

«Идеально! — захихикала Юля. — Контраст — твой лучший друг. Ты в платье-убийце посреди мешков с землёй. Если он и после этого будет рассказывать тебе про кислотность почвы, не отрывая глаз от этикетки на мешке, — значит, он либо слепой, либо монах. А если запнётся, покраснеет, поведение изменится — бинго! Твои догадки верны».

Идея казалась Кате безумной. Но отчаяние и желание наконец узнать правду были сильнее. В субботу утром, вместо привычных джинсов и свитера, она надела То Самое Платье. Чёрное, облегающее, с дерзким вырезом на спине и тончайшими бретелями. Надела туфли на небольшом каблуке (совершенно непрактично) и нанесла ярче обычного помаду. В зеркале смотрелась вызывающе и чужо. «Иду на войну», — подумала она, закусив губу.

Лицо Лёши, когда он открыл дверь, было шедевром немого кино. Его взгляд скользнул по ней — от туфель до помады — и застрял где-то на уровне дверного косяка. Он сглотнул.
«Катя… мы же… грунт вести».

«Я знаю, — бодро сказала она, чувствуя, как горит всё лицо. — Это не помешает».

Всю дорогу до склада в его старенькой машине царило гробовое молчание. Катя понимала, что выглядит полной идиоткой. Он украдкой поглядывал на неё, но не сказал ни слова. На складе, принимая мешки, грузчики свистели ей вслед. Лёша хмурился и становился между ней и ними, но по-прежнему молчал. В оранжерее, пока они разгружали мешки в подсобке, Ира ахнула: «Кать, ты куда так?!» (она случайно столкнулась ней когда они сожали цветы) Максим просто поднял бровь. А Лёша… Лёша погрузился в работу с удвоенной силой, обсуждал с заведующим маркировку грунта и ни разу не посмотрел на неё прямо.

Последняя надежда рухнула. Катя стояла посреди мешков, чувствуя себя нелепой, голой и совершенно разбитой. Платье, задуманное как оружие, стало её позорным столбом. Юля ошиблась. Он был не слепым. Он был просто… равнодушным. А её поведение сегодня было верхом глупости.

Когда они остались одни, чтобы переложить последние мешки, терпение Кати лопнуло. Слёзы, которые она сдерживала весь день, подступили к горлу.
«Лёша, хватит».

Он обернулся, держа в руках мешок. На лбу у него выступил пот.
«Что?»

«Хватит, пожалуйста, делать вид, что ничего не происходит! — выпалила она, и голос её задрожал. — Я больше не могу! Я не могу больше гадать! Сегодня я надела это дурацкое платье, чтобы… чтобы понять! И теперь я чувствую себя полной дурой, потому что ты даже не смотришь на меня!»

Он осторожно поставил мешок на пол.
«Катя, я…»

«Нет, давай начистоту! — она вытерла ладонью предательскую слезу, смазав тушь. — Можно ли считать наше общение романтичным? Хоть чуть-чуть? Потому что я… я считала. С самого начала. Со стикеров, с лифта, с этого сада. Я думала, что между нами что-то есть. А теперь мне кажется, что я всё придумала, а ты просто очень, чертовски вежливый сосед и руководитель волонтёров!»

Она закончила, тяжело дыша, в роскошном платье, испачканном по подолу землёй, с размазанной косметикой. Зрелище было жалкое и откровенное.

Лёша стоял, не двигаясь. Он снял очки, медленно протёр их краем свитера, снова надел. Его лицо было бледным.
«Ты думаешь, я не смотрел на тебя сегодня? — тихо спросил он. — Катя, я боялся посмотреть. Потому что если бы я посмотрел на тебя в этом платье… в этом невероятном, совершенно непрактичном для оранжереи платье… я бы не смог думать ни о каком грунте. Я бы забыл, как меня зовут».

Он сделал шаг к ней.
«Ты спрашиваешь, можно ли считать наше общение романтичным. Я не знаю. Я плохо разбираюсь в этих… категориях. Я знаю, что думаю о тебе, когда ты не рядом. Что сохраняю в телефоне фото этикеток от понравившегося чая, чтобы купить тебе. Что придумываю поводы зайти в пекарню, даже когда мне не нужен хлеб. Что ночь после тех корзиночек я почти не спал, потому что перебирал в голове все наши разговоры у лифта. И что сегодня, когда ты вышла в этом платье… мне стало страшно. Потому что ты вдруг стала из мира моих тихих, понятных чувств — существом из другого, яркого, пугающего измерения. К которому я не знаю, как подступиться».