Цветок и конфета

Глава 18. Тишина у воды

Спустя месяц после того визита-катастрофы, Катя получила от отца смс, краткое и сухое, как военная шифровка: «В субботу еду на Щучье. Если твой хочет, пусть собирается. Снасти есть».

Она показала сообщение Лёше. Он побледнел так, будто его пригласили не на рыбалку, а на дуэль.
«Это… проверка на прочность? — спросил он, глядя на экран, будто пытался разглядеть там скрытый подтекст. — Или попытка избавиться от меня в болоте?»

«Папа не стал бы тратить своё драгоценное время на «избавление», — покачала головой Катя. — Он бы просто игнорировал. Это… жест. Кривой, косой, но жест. Возможно, единственный, на который он способен».

Лёша вздохнул, потер переносицу.
«Я не разбираюсь в рыбах. Только в том, как они дышат и какую роль играют в экосистеме водоёма. Это вряд ли его интересует».
«Просто будь собой, — посоветовала Катя, хотя сама сжимала руки в кулаки от волнения. — И помни — главное на рыбалке с моим отцом не поймать рыбу. Главное — не нарушать тишину и не лезть с дурацкими вопросами».

В пять утра в субботу у их подъезда уже стоял старенький, но ухоженный «ниссан» Сергея Петровича. Лёша, в новых, купленных накануне и потому неестественно жёстких непромокаемых штанах, с рюкзаком, где лежали термос с чаем и бутерброды от Кати, выглядел как инопланетянин, высадившийся в суровую реальность русской глубинки.

Сергей Петрович кивнул ему, указал на пассажирское сиденье. Всю двухчасовую дорогу они молчали. Изредка отец Кати что-то бормотал про состояние дороги или проклинал какого-то лихача. Лёша отвечал односложно: «Да», «Конечно», «Понятно». Он чувствовал себя так, будто находился в салоне машины с живой глыбой гранита.

На озере Щучье, под предрассветным туманом, царила тишина, нарушаемая только криком одинокой птицы и всплесками рыбы. Сергей Петрович деловито и молча расчехлил удочки, разложил снасти, приготовил прикормку. Движения его были точными, выверенными, почти ритуальными.

«Держи, — протянул он Лёше самую простую удочку. — Научись сначала с этой. Не закидывай далеко. И не шуми».

Лёша взял удочку с благоговейным ужасом. Он наблюдал, как Сергей Петрович одним плавным движением закидывает снасть, и попытался повторить. Замах был слишком резким. Леска запуталась в ближайшем кусте с отчаянным шелестом, нарушив утренний покой. Лёша замер, ожидая взрыва.

Сергей Петрович только тяжело вздохнул, подошёл, молча принялся распутывать узлы. Пальцы его, грубые и сильные, работали с удивительной ловкостью.
«Ты не дрова рубишь, — процедил он сквозь зубы. — Плавность. Ты же с растениями работаешь, должен понимать».

Это было первое предложение, не относящееся к делу. Лёша кивнул, не смея вымолвить слово. Когда снасть была освобождена, отец Кати снова показал движение, медленно, как в замедленной съёмке. «Вот так. Чувствуй удилище».

Второй заброс получился лучше. Поплавок упал в воду с тихим всплеском. Они сидели на раскладных стульях, разделенные метром тишины и целой пропастью непонимания.

Прошёл час. Ни одна рыба не клюнула. Лёша сидел, скованный, боясь пошевелиться. Он наблюдал за озером, за туманом, который медленно таял под солнцем, за стрекозами, садящимися на камыши. И вдруг, сам того не замечая, он начал анализировать. По виду водной растительности он определил, что дно здесь илистое. По поведению насекомых понял, что вода богата кислородом. Мозг, отключённый от страха, начал работать в привычном режиме.

«Щука здесь есть, — неожиданно сказал он вслух, больше себе, чем спутнику. — Но сейчас она в ямах. На мелководье выйдет позже, когда солнце прогреет верхний слой. Сейчас её время — окунь и плотва».

Сергей Петрович медленно повернул к нему голову. Его взгляд был недоверчивым.
«Откуда знаешь?»
«Растительность у берега говорит о мягком грунте. Щука любит твёрдое дно для засады — коряги, ямы. А вот там, видите, ряска? Там мельче и теплее. Сейчас туда выйдет мелочь кормиться, а за ней… ну, вы знаете».

Он замолчал, испугавшись, что снова ляпнул лишнего. Но отец Кати не рассердился. Он прищурился, глядя на указанное Лёшей место.
«Логично, — наконец произнёс он. И это прозвучало почти как похвала. — А вот и первая».

Его поплавок резко нырнул. Сергей Петрович сделал подсечку, и через мгновение на берегу бился приличный окунь, сверкая чешуёй. Он снял рыбу с крючка, бросил в садок, наживил новую опарыша.

«Ловится, значит, — сказал он и, после паузы, добавил: — Теорию знаешь. Практике научишься».

Это было больше, чем Лёша мог надеяться. Они снова погрузились в тишину, но теперь она была другого качества. Не враждебной, а сосредоточенной, почти профессиональной.

Когда солнце поднялось выше, Сергей Петрович развёл на походной горелке чай, достал из своего рюкзака бутерброды с салом. Молча протянул один Лёше.
«Спасибо», — сказал Лёша и откусил. Сало было солёным, хлеб — чёрным и вкусным.

«Катя говорит, ты ей… спокойнее с тобой, — не глядя на Лёшу, произнёс Сергей Петрович, глядя на свою удочку. — Что ты её не ломаешь. Не переделываешь».

Лёша проглотил комок хлеба.
«Её не нужно ломать. Она… совершенная система. Просто иногда ей нужно тихое место, чтобы восстановиться. Я пытаюсь быть таким местом».

Отец Кати кивнул, словно услышал что-то ожидаемое.
«Деньги… — начал он и запнулся. — Не в них дело. Дело в надёжности. Чтоб не подвёл».
«Я не подведу, — тихо, но очень чётко сказал Лёша. — Я могу ошибиться в расчётах, могу не поймать рыбу, могу сломать кран. Но я не подведу её. Никогда».

Сергей Петрович посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом снова кивнул. Больше они на эту тему не говорили. Доехали обратно почти так же молча, но теперь в машине висело не напряжение, а усталое, тяжёлое, но какое-то новое понимание.

Когда Лёша, смертельно уставший, но с каким-то странным чувством выполненного долга, переступил порог их квартиры, Катя набросилась на него с вопросами:
«Ну как? Что он сказал? Не съел тебя?»
Лёша улыбнулся, снимая грязные ботинки.
«Мы поймали три окуня и одну плотвичку. Он сказал, что я знаю теорию. И что ты со мной спокойная. Кажется, это высшая похвала».